Родственники за лишившимся именинницы праздничным столом пытались замять неловкость передачей друг другу того или иного лакомства. Одна Серафима не унывала. «Я задую пирог! Ася мне разрешит! Я так сильно задую!» – кричала она, выковыривая из коробки свечи.
– Сонь, а у вас сохранились фотографии того лета? Ну, когда я в тебя влюбился? – спросил Болек, не стесняясь присутствующих, словно давняя жизнь сердца мирно лежала на антресолях, в альбомах и коробках со снимками.
– Ох! А я ведь помню, Болюшка! – воскликнул Илья Георгиевич, выручая обескураженную Софью. – Елизавета Андревна тут, конечно, перегнула, устроила шекспировскую трагедию, я ей говорил! Какие уж там вы родственники! Ты западный у нас славянин, а мы русские. Но нет! Строго-настрого! А Сонечка-то сколько плакала, но всё равно – кремень! Раз бабушка сказала – ни-ни! Вот был авторитет у старшего поколения!
– Так это бабушка, оказывается, всё испортила! – улыбнулся Болек. – А я-то думал, у меня классическая неразделённая любовь.
– Там в квартирке, в коробках, все фотографии, – подсказал дядя Серёжа.
Шутливый диалог о любви немного скрасил отсутствие именинницы, хотя некоторых и поверг в растерянность. Илья Георгиевич, задумавшись, облил жилетку кофе, а Софья разбила чашку.
Расстроенную и сердитую, с пылесосом в руках, Болек поймал её в коридоре и преградил дорогу.
– Вот оно, Соня! – воскликнул он. – Это именно то, что нужно! Сегодня я увидел мою альтернативную линию жизни!
– Болек! Что ты вообще творишь! – возмутилась Софья. – На Лёшку наехал! Асю с балкона спустил! И я тоже, как дура!.. Что происходит?
Болек улыбнулся и произнёс загадочно и важно:
– Ты права. Что-то происходит, это наверняка! Думаю, начинаются перемены.
– Если тебе скучно – покумекал бы лучше, как сделать, чтобы я не села за дядю Мишу! – яростно зашептала Софья и, боднув кузена плечом – дай дорогу! – прорвалась с пылесосом в гостиную.
За окном, в липовых ветвях загорелось закатное солнце. День сложил лепестки, и сложил лепестки Асин праздник. Брат с сестрой так и не вернулись. Тётя Юля, омрачившись, слушала дяди-Серёжин пульс.
Болек, трогательно простившись со всей роднёй, накинул выданную ему из шкафа старую Санину куртку и растворился в весеннем тумане подъезда. На Пятницкой сел в такси. Перед аэропортом ему ещё нужно было заехать на Ленинградский вокзал, где оставил чемодан. Когда машина тронулась, он обернулся, стараясь разглядеть на прощание дом. А через полсотни метров велел шофёру остановиться и вышел.
В задумчивости пересёк Большую Ордынку и свернул в скверик неподалёку от Третьяковки. Там, устроившись на скамейке, достал планшет и, помедлив совсем немного, набрал в строке поиска «аренда квартир в Москве».
Никогда прежде вопросы вроде того, что задал ему сегодня Болек, – «Зачем тебе это надо?» – не смущали Саню. Он знал, что ответа не нужно. Нужно действовать по-солдатски, исполняя волю командира. А волю эту понять нетрудно – она проявляется в движениях совести. Чувствуешь направление – иди и делай. Так он и поступал всегда.
Но сегодня, оттого ли, что в семье было неладно, вопрос чуткого наблюдателя – «Зачем?» – а также его слова о «перегоревшем мангале» попали в сердце. Он остановился и впервые испытал головокружительное чувство потери оси, может быть, даже потери веры. Само собой, через миг Саня вытряхнул из головы глупости и побежал дальше, но пуля осталась внутри.
В лесу вечерело. По хрупкому, тающему насту розовыми следами ступало солнце. Саня встревоженно глядел по сторонам, путая закат с размывами отравы. Когда он вынырнул из орешниковых кустов, глаза первым делом отыскали во дворике сестру.
Ася сидела на лавочке, вытянув ноги по плоскости доски, подальше от растёкшегося яда. Чёрное с лёгкой серой строчкой пальтишко Болека, сшитое, судя по божественному качеству материи и кроя, явно на небесах, укутывало её до колен. На ноги были натянуты серые шерстяные носки изрядного размера, должно быть из местного Пашкиного обмундирования. Внизу, на отравленной земле, косолапо повёрнутые мысками друг к другу, стояли синие резиновые сапоги, тоже местные. Возле Аси на краю лавочки скромно пристроился Курт.
Несколько часов назад Курт прибыл во дворик на Пятницкой, полный решимости позвонить в дверь, сказать, как он рад, что однажды она родилась, – и удалиться. Он вовсе не собирался описывать Асе безнадёжные вечера в приюте, куда она больше не приходила, не собирался даже дарить ей свой бирюзовый талисман – не те у них отношения. Просто отдать цветы – и всё.
В цветочном киоске Курт набрал пёстрый весенний букет – такой, чтобы Ася выбрала сама, что ей по вкусу. Тут были розовые душистые лилии, первые тюльпаны разных сортов, нарциссы и острые синие ирисы, были нежные мелкие цветы на веточках, названия которых он не запомнил. Герберы, гвоздики и розы показались Курту грубыми – их он не взял.
