На сей раз ничего не было слышно, ни звука, и время до возвращения Полубородого показалось мне очень долгим. Сразу было понятно, что он не знает средства, которое могло бы помочь Кэттерли. Он, дескать, даже не пытался с ней говорить, она не производила впечатление человека, с которым можно вести беседу. Она забилась в дальний угол комнаты и выставила перед собой руки, словно защищаясь от врага. Он попытался сделать шаг к ней, но она затряслась всем телом, а голову к нему не повернула, таращилась в пустоту, в ту сторону, где не было ничего или было то, чего, кроме неё, никто не мог увидеть.
– Значит, всё-таки демон, – решил Штоффель, но Полубородый помотал головой и сказал, что это могло быть и что-то другое. Нечто подобное он однажды видел, но тогда это было не с девочкой, а с женщиной. У неё двое детей убежали на покрытый льдом Дунай, но лёд был ещё тонкий, проломился, и матери пришлось своими глазами видеть, как обоих унесло течением под лёд, а она не имела возможности им помочь. Тогда она так же была не в себе, а в другом мире, не слышала никаких утешений, ничего не ела и не пила. Лишь спустя несколько дней она очнулась – это не то слово, но лучшего он не знает, – и ей помогла кошка, которая тёрлась о её ноги и мурлыкала, как будто хотела её разбудить, и в какой-то момент женщина погладила кошку, а потом ей стало уже лучше. Какое-то такое лечение надо было придумать и для Кэттерли.
Но ведь никто не утонул, сердито сказал Штоффель, по дороге из церкви не утонешь, и вообще всё это глупости, он приведёт сейчас благочинного Линси – и готово. Но Полубородый напомнил ему, что предложение изготовить искусственную ногу для Гени Штоффель сперва тоже встретил в штыки, а потом всё же оказалось, что идеи этого странного человека из Корнойбурга были не так уж и плохи. Попытаться всегда стоит, и если потом окажется, что всё-таки демон, то он от них никуда не убежит.
– Но у нас нет кошки, – сказал Штоффель, а Полубородый сказал, что это не обязательно должно быть животное, может быть, просто кто-то, перед кем пациент не испытывает страха и которому доверяет. И при этом он посмотрел на меня.
Тогда он сказал то, что я уже слышал от Поли, только Поли хотел этим подразнить меня, а у Полубородого это было простым утверждением. Что я такого рода мальчик, сказал он, кого никому не надо бояться; в драках это свойство, может быть, и не полезное, но в данном случае ему кажется: это то, что нужно; как и одно и то же лекарство может быть в одном случае спасительным, а в другом – вредоносным. Кэттерли чего-то явно боится, и пока мы не узнаем, что вызвало у неё этот страх, мы ей не сумеем помочь; при отравлении, дескать, можно найти противоядие, только когда знаешь, что пациент выпил или съел. Но ответ, который нам нужен, может дать только сама Кэттерли, а пока она ни с кем не разговаривает, даже учёный лекарь будет бессилен перед её болезнью, как перед воротами, запертыми на десять засовов. Дело, мол, в том, как открыть эти ворота, причём открыть не ломом экзорцизма, что, по его мнению, причинило бы девочке ещё больший вред, а надо убедить человека, окопавшегося за теми воротами, чтобы сам отодвинул засовы. Но это может удаться, только если больная – а болезни без телесных повреждений зачастую самые опасные – снова начнёт видеть мир вокруг себя таким, какой он есть, а не таким, каким его рисует страх в её глазах. На ту женщину в Корнойбурге подействовала обыкновенная кошка как раз потому, что её мурлыканье и желание поластиться было таким будничным и привычным, и потому, что свою кошку не приходится бояться. Поэтому, дескать, стоит попытаться послать к Кэттерли меня, но не задавать ей вопросы; если мне удастся остаться с ней в комнате, не вызывая протеста, уже этим одним будет достигнуто многое.
Штоффель нерадостно засмеялся и спросил, не надо ли мне мяукать и тереться о ноги Кэттерли.
Нет, только быть при ней, ответил Полубородый, и вести себя так, будто ничего особенного не случилось. Это звучит хотя и просто, но это иногда самое трудное.
– Что вы с Кэттерли обычно делаете, когда проводите время вместе? – обратился он ко мне.
– Иногда я расчёсываю ей волосы, – ответил я.
– Прикасаться к ней сейчас нельзя. Ты видел, что она сделала со Штоффелем.
– Я только хотел её утешить, – сказал тот опечаленно. Царапина у него на лице продолжала кровоточить, но он не вытирал кровь.
– Иногда я рассказываю ей какую-нибудь историю.
– А вот это хорошая идея, – сказал Полубородый. – Иди наверх, сядь рядом и что-нибудь ей рассказывай. Если она тебя не будет слушать, а она не будет тебя слушать, по крайней мере поначалу, то просто начинай ту же историю с начала. И говори тихо, как с маленьким ребёнком, которого хочешь усыпить.
Штоффелю эта идея не понравилась, но протестовал он совсем слабо. Я бы предпочёл, чтобы он возражал громогласно; когда такой человек, как кузнец Штоффель, становится слабым, это внушает страх.
– А какую историю? – спросил я.