Боронование потом шло легче, но тоже дело не для неженок. Теперь я окончательно понял, что не создан для полевых работ. Вот правильно гласит поговорка: «Кому ничего не удаётся, тот поёт псалмы». Такие, как я, попадают в монастырь, потому что для молитв не требуются мускулы. Но я туда больше не хочу, нет, больше никогда. Правда, другой цели у меня тоже нет. Гени тогда придумал для меня историю про Никого, который пытался выяснить, кто же он есть; Гени хотел сказать, что я должен найти моё озеро, куда я должен заглянуть, чтобы узнать, где мне место, но что-то я не нахожу это озеро. Может, оно пересохло или Господь Бог, создавая мир, забыл про него, и мне так и оставаться Никем.
Все люди, каких я знаю, имеют в жизни прочное место, только у меня его нет. Цюгер разбирается в древесине, Криенбюль в вине, дядя Алисий солдат, Поли тоже хочет стать солдатом, Полубородый помогает людям выздороветь, а Гени умеет давать хорошие советы. Даже близнецы Итен и Чёртова Аннели имеют своё место в мире, но они, правда, обладают и особыми способностями. А я умею только на флейте играть, немножко, да ещё всё хорошо запоминаю. Если я услышал какую историю, могу её пересказать и спустя долгое время. Но для жизни этого недостаточно.
Кузнец Штоффель тоже человек, имеющий прочное место; мир без него не мог бы обойтись. С тех пор как он разгромил жильё аббата, ему заметно полегчало, как больному, которому лекарь выдавил из раны весь гной, и теперь рана больше не болит. В кузнечном деле я немного разбираюсь, как мне казалось, и я спросил у Штоффеля, не понадоблюсь ли ему снова – раздувать кузнечные мехи или хотя бы прибираться. Он засмеялся и сказал, что тогда бы он вызвал глашатая, который разнёс бы по улицам весть, что теперь у него работает самый худший в мире кузнец.
Но потом ему всё-таки вспомнилось, что бы я мог для него сделать, этому даже обучаться не надо, а он бы мне за это даже заплатил. Это было то, о чём бы я никогда в жизни не подумал, но Штоффель сказал, что это как раз для меня: у меня хорошо подвешен язык, и я умею рассказывать истории, Кэттерли всегда слушала меня с удовольствием. Речь шла об этом новом оружии, которое они с Полубородым изобрели вдвоём. После истории в Айнзидельне к нему уже обращались два человека заказать такое оружие и для себя; Штоффель говорит, что на таких заказах можно заработать больше, чем на подковах для лошадей. Но до тех пор, пока люди не знают про это оружие, они о нём и не мечтают; не стоять же кузнецу на рынке, показывая его. Об этом должны разноситься слухи, как они разносятся про то, что Полубородый умеет рвать зубы и лечить болезни, и вот в этом я мог бы оказаться ему полезным. Я должен обойти окрестные деревни, повод для этого найдётся всегда, и если люди будут спрашивать у меня, что есть новенького, я должен рассказать им о его изобретении, способном на большее, чем любое другое оружие: колоть, рубить, стягивать всадника с коня, и как оно оправдало себя в Айнзидельне. Упоминать Хубертуса и его отрезанный нос лучше не надо, уж этим Штоффель не гордится, а во всём остальном я могу и приврать, присочинив пару габсбургских солдат, побеждённых или выведенных из строя, а если спросят, где можно обзавестись таким оружием, я должен сказать: если вы уговорите кузнеца Штоффеля в Эгери, он вам, может, и сделает такое же.
Я сперва помедлил, но должен признаться: недолго. Гени сказал, это хотя и не то, что бы ему нравилось, но и запрещать он мне это не станет. Если ты в жизни стоял перед какой-то дверью и тебе её не открыли, ты потом до самой смерти будешь думать, что вот она-то и вела в рай. Одну неделю я могу выделить на это занятие, я её заслужил пахотой, но я должен при этом быть сдержаннее в преувеличениях, никто не купит корову у человека, который уверяет, что она ещё и яйца может нести.