У одного убитого, а он лежал на боку, был разбит череп, и лицо нельзя было разглядеть. Тем не менее он показался мне знакомым, и я осторожно перевернул тело. Вторая его половина была сверху донизу покрыта чёрными шрамами; когда я это увидел, у меня наконец пробились наружу слёзы. Я не мог себе объяснить, как Полубородый очутился среди жертв, но Поли мне потом объяснил. Он видел всё это своими глазами вблизи, потому что сидел на дереве, чтобы заметить приближение процессии издали и подать сигнал. Полубородый, по его словам, никак не мог дождаться, а как только заслышал крик сыча, выскочил из-за куста, ещё раньше всех других. Занеся над головой полубарду, он бросился вперёд и в своём нетерпении добежал до всадников слишком рано, как раз в тот миг, когда лавина обрушилась с края обрыва, и бревном разнесло ему голову.
То, что кто-то из нетерпения ринулся в бой раньше времени, Поли мог понять, но для Полубородого в этом было и нечто другое. Поли показалось, что Полубородый окончательно лишился рассудка, тронутым-то он был и раньше. На бегу Полубородый снова и снова выкрикивал одно и то же слово, которое не имело вообще никакого смысла, из-за шума Поли не мог его толком расслышать, но это звучало так, будто он звал какого-то пекаря, снова и снова: «Пекарь! Пекарь! Пекарь!» И не знаю ли я этому объяснения, ведь я же хорошо был знаком с Полубородым?
Я не сказал Поли, но я уверен, что Полубородый выкрикивал не «пекаря», а нечто другое. «Ребекка! Ребекка!» – вот что он кричал.
Полубородый был моим другом, хотя сам он твёрдо положил себе никогда больше не иметь никаких друзей, потому что всегда приходится их только терять. Я хотел его похоронить и приложил бы для этого больше старания, чем для любой другой могилы: ровные края и обрамление из камней, уж их здесь было с избытком. Но мне не разрешили сослужить ему эту последнюю службу, потому что Алисий приказал утопить все трупы в болоте на топком берегу озера. Приказывая это, он снова ухмыльнулся и добавил: «Мы же в конце концов приличные люди, и никто не сможет нас упрекнуть, что мы загородили трупами дорогу невинным путникам». Молодёжь из лагеря готовно засмеялась, как будто никто на свете не говорил ничего более весёлого. И, кажется, им совсем не мешало, что всю работу пришлось проделывать им одним, тогда как старые солдаты и пальцем не пошевелили: они были слишком заняты делёжкой награбленного. Молодёжь по двое брали трупы за ноги и за руки и несли к озеру. При этом они выкрикивали «раз-два-взяли», и мне это казалось самым жутким в тот жуткий день, ведь такое кричат, когда телега увязла в грязи и нужно сообща вытащить её на твёрдую почву. Они кричали это, раскачивая труп перед тем, как швырнуть его подальше в болото, где он, плюхнувшись, медленно уходил на дно.
Утонули все.
Убитых лошадей не так-то просто было убрать с дороги, их приходилось сперва разрубать на части. Это была единственная работа, в которой участвовал и Алисий; было заметно, что ему доставляет удовольствие снова и снова вонзать свою полубарду в тело. После этого он был в крови с головы до ног. Может, это служило ему возмещением того, что он на секунду запоздал с приказом об убийстве.
Потом пошёл снег, и хотя уже стоял ноябрь, но было ещё не холодно, и снег быстро превратился в дождь. Мне показалось, что и дождь тоже входил в планы Алисия, чтобы отмыть дорогу. Кто по ней пойдёт, не заметит ничего особенного, разве что подивится брёвнам и камням на обочине.
Вечером, и это был последний приказ, отданный Алисием, должно было состояться большое празднество в доме Айхенбергера, ведь такую победу следовало отметить. Он действительно назвал это «победой», хотя на самом деле это было нечто совсем другое. Мы с Гени, разумеется, тоже должны были участвовать, он это передал нам через Поли, но потребовать этого от нас он не мог. После всего, что мы пережили, он действительно не мог от нас этого потребовать.
Но нам всё-таки пришлось пойти. Алисий послал за нами четверых из своей банды, и они заставили нас явиться, причём Аннели тоже должна была хромать с нами туда. Гени они сказали: «Если не хочешь идти, мы можем тебя и отнести», это была угроза, не требующая объяснений, и он тоже проделал с нами этот путь вниз, в деревню при свете их факелов. Кажется, теперь так и будет: если Алисий что-то приказывает, это должно быть исполнено.
Празднование устроили во дворе, даже в большом доме Айхенбергера не хватило бы места для всех. У колодца развели большой костёр; хотя ночь была холодной, никто не мёрз. Все пили сколько хотели, даже мальчишки. Должно быть, они рано начали; к нашему приходу многие уже блевали. Вино выставил Криенбюль, считалось, что от восхищения великой победой. Но я не верю. Судя по выражению его лица, эта добровольность была принудительной.