Она меня не узнала, ведь Чёртова Аннели встречает стольких людей, а я всего лишь обыкновенный мальчишка. Когда она была у нас в деревне в последний раз, я прятался за спинами взрослых, чтобы меня не прогнали спать. Но про суп, который ей подавали у Айхенбергера, она ещё помнила: в нём плавало настоящее мясо, а не только хрящи и мослы. Она спросила меня, что я здесь делаю, в такой дали от дома, и, пока мы шагали с ней рядом, я рассказал ей всё, хотя и собирался выдавать себя просто за молодого монаха, идущего из одного монастыря в другой. Но Чёртова Аннели умела слушать, после каждой фразы она восклицала: «Да что ты!» или «Ты смотри-ка!», вот так и вытянула из меня всю историю. Ведь рассказывать – это как мочиться: если начал, остановиться трудно. Я сознался Аннели, что давно голодный, и она сказала, что делу легко помочь: недалеко отсюда, мол, есть маленькая часовня милости со статуей Матери Божьей, вот туда мы и направимся. Я ещё подумал, что вряд ли Божья Матерь добудет для меня из воздуха кусок хлеба, но Аннели имела в виду нечто совсем другое. Она хотела зайти в часовню только для того, чтобы укрыться от ветра, а еда была у неё с собой, в узелке под накидкой. В Фишентале, откуда она шла, её так щедро угощали, что она смогла прихватить с собой и про запас, и теперь она отрезала мне большой ломоть хлеба и кусок сала, сама она тоже поела, потому что, как она сказала, зимой она всегда голодна, даже когда сыта.
Есть и рассказывать – это для неё навсегда слилось воедино, и она меня спросила, знаю ли я историю про человека, который сбежал из преисподней. Да, сказал я, очень хорошо её помню, в конце он нашёл себе невесту, но когда собрался пойти с ней в церковь, на него напала трёхглавая адская собака и утащила его обратно к чёрту.
Чёртова Аннели удивлённо на меня посмотрела и сказала:
– Неужто я в тот раз на этом закончила? Ну да, наверное, сильно проголодалась.
А на самом деле, мол, у этой истории есть продолжение, нам надо отрезать ещё по ломтю хлеба, и тогда она расскажет, что было потом.
– Когда этот человек собрался со своей невестой в церковь обвенчаться, – начала Аннели, – действительно прибежала откуда ни возьмись адская собака, но на каждой её голове красовалась уздечка с зелёными изумрудами, а верхом на собаке восседал сам сатана собственной персоной, седло ему не требовалось, только шпоры, которые росли у него прямо из копыт. Парень молил о пощаде, а невеста плакала, и это нравилось чёрту больше всего: слёзы невинных людей для сатаны – это всё равно что для нашего брата сладкое вино с пряностями и мёд. Поэтому он сказал: «Так и быть, я утащу тебя в геенну огненную не сразу, а сперва сыграю с тобой в одну игру. Если выиграешь, ты свободен, а если проиграешь, то отправишься со мной в преисподнюю не один, а вместе с невестой». Чёрт ведь любит играть, – объяснила Аннели, – но он всегда мухлюет, поэтому всегда и выигрывает. На сей раз игра была такая: «Где-то в мире, – сказал чёрт, – я припрятал камень, на котором огненными письменами начертан мой знак. Если ты этот камень найдёшь и дотронешься до него, ты свободен. А если нет…» Тут чёрт засмеялся, как умеет смеяться только он, и стал потирать руками так, что посыпались искры. «Даю тебе на это год, – сказал он, – ровно год, час в час, и буду ждать тебя на этом месте у церкви». Чёрт уселся, удобно откинувшись на старый могильный камень, а его адская ездовая собака сложила на лапы все три своих головы и заснула. А человек пустился в путь бегом, ведь если тебе надо обыскать весь мир, то год совсем небольшой срок.
Было что-то особенное в том, что Аннели рассказывала историю только мне одному, но я должен признаться: хлеб, который я при этом поедал, был не менее важен.