Детское тельце было обложено сухими листьями, как Матерь Божья на алтарной росписи в её часовне. На первый взгляд в девочке всё было так, как и должно быть: глаза закрыты, как будто она и не хотела видеть этот Божий мир; пальчики сжаты в крохотные кулачки, как для битвы, которую она уже проиграла; волосики как паутинка, из них можно было бы выткать самое тонкое полотно. На месте был нос, подбородок, тонкий завиток ушной раковины. Только губы были не того цвета. Голубые. Кажется, ребёнок задохнулся при родах; если пуповина обмоталась вокруг шеи, это как петля на виселице. Но было возможно и то, что, выйдя из материнской утробы, девочка ещё дышала. Новорождённое дитя легко убить, говорил старый Лауренц, достаточно закрыть ему ладонью рот и нос. Оно же не сопротивляется, как взрослый. Иногда они после этого даже улыбаются, но это только выглядит так. Улыбаться нужно ещё научиться.
Господин капеллан как-то прочитал на проповеди стихотворение «Пустите детушек ко мне». Он рассказал, что души мёртвых детей располагаются в раю на цветущем лугу и цветы можно рвать сколько угодно, они снова отрастут. И они там играют целый день, иногда туда заглядывает Спаситель, кладёт им на головки свои ладони и благословляет их. И не надо горевать по детям, говорил господин капеллан, они там счастливы. Но на этот луг попадают не все, только те, кого успели окрестить перед смертью. А остальных хоронят не в освящённой земле, а под свесом церковной кровли. Некрещёный младенец не избавлен от первородного греха, поэтому его не допускают в рай. Но и в ад ему тоже не полагается, потому что он ведь ещё не сделал ничего плохого. Для таких детей есть специальное место, называется Лимбус, там всегда темно, но это никому не мешает, там не испытываешь боли и вообще ничего не чувствуешь. Я это понимаю так, будто играешь в прятки, а тот, кто ищет, должен закрыть глаза и никогда их больше не открывать. Я не могу это представить себе вполне, но ведь для того и есть церковь и священники, уж они-то знают, как правильно.
Вообще-то.
Новорождённая девочка не могла быть крещёной, по-другому не сходится, ведь кто крещён, тому место на кладбище, а не в корыте для свиней. Должно быть, это ребёнок кого-то из братии, я так подумал, ведь то и дело появляются слухи, что не все монахи такие безгрешные, какими некоторые из них притворяются, а ребёнка сделать недолго, как показывает история с Лизи Хаслер. Возможно, подумал, мать просто положила грудничка ночью у ворот монастыря. Но ведь монастырь такое место, где нельзя иметь детей, это навело бы обычных людей на неправильные мысли. Поэтому, может быть, аббат и приказал приору позаботиться о грудничке, чтобы не вводить людей в соблазн, а приор тогда…
Полубородый говорит: «Есть такие вещи, о которых лучше вообще не думать».
Если упустить момент крещения человека, говорит Лауренц, то он навсегда пропащий, но я подумал: чтобы помочь кому-то, надо испробовать всё, и может быть, всё-таки можно наверстать. На свете столько людей, и вряд ли на небе успевают про каждого вовремя сделать точную запись, как келарь ведёт учёт окорокам. Может, подумал я, эта маленькая девочка ещё успеет проскочить, я даже верю, что она проскочит, хотя мне об этом никогда не узнать. Если Хубертус может произнести наизусть всю мессу, я подумал, что как-нибудь уж наскребу слова для крещения, я же не раз бывал на крестинах, а все говорят, что у меня очень хорошая память.
Мою Перпетую я похоронил в саду.