– Я вот что хочу тебе рассказать, – говорил он, повторял это дважды и трижды, но потом так и не рассказывал по-настоящему, только начинал и снова умолкал. Я представляю себе, что так бывает на войне, когда враг наступает то с одной стороны, то с другой – в надежде, что где-то должно же быть слабое место. Но так и не находит слабого места.
– Корнойбург, – говорил он и при этом делал такое лицо, как было, пожалуй, у меня в детстве, когда Поли меня одурачивал и подсовывал вместо настоящего яблока конское. – Корнойбург, это город в герцогстве Австрия. Он лежит на Дунае, это широкая река, судоходная, и жить вблизи такой реки выгодно. Не надо долго искать воду, когда хочешь кого-нибудь утопить. Корнойбург, – повторял он и опять делал такую брезгливую гримасу, как от конского яблока, – город не такой большой, но всё же, а после того, что произошло, станет ещё больше. Знаменитым станет. Люди издалека потянутся, со знамёнами и молитвами, если захотят исцелиться от болезни, или покаяться в грехах, или просто чтобы потом сказать: «Я бывал в самом Корнойбурге».
Он пытался говорить так, как говорит отец или учитель, но было заметно, что ему это трудно.
– Ты этот город не знаешь, – сказал Полубородый, – и скажи спасибо за это. Это про́клятое Богом место… – Он помедлил, как он иногда делает при игре в шахматы, когда уже занёс руку над конём или слоном, а потом её отдёрнул. – Нет, – сказал он, – это не то слово, «про́клятое Богом». Бог не имеет к этому отношения. Это люди делают место проклятым. Всегда люди. Сперва кто-нибудь один, потом многие и потом все. К Господу Богу они взывают только для видимости, особенно когда творят что-то безбожное. Пока твой приор не достанет из сундука мёртвое дитя, он остаётся набожным человеком. Разве ты не считал его всегда набожным человеком?
– Проповеди у него хорошие, – сказал я.
– Это нечто другое. Ты знаешь, что такое попугай?
– Птица, я думаю.
– Яркая птица, да. Умеет говорить. Не понимает, что говорит, но слова запоминает наизусть. Если захочешь, можно обучить её, и она произнесёт всю мессу.
Вот так всегда у Полубородого. Он перескакивает с одного на другое, и поначалу даже не замечаешь, какая связь между частями. Иногда он говорит такие безумные вещи, что не иначе как сам их выдумал. Птицу, которая читает мессу, я не могу себе представить. Но потом я вспомнил Хубертуса, который тоже знает наизусть все слова мессы, но не думает их.
– Герцог, которому принадлежал Корнойбург, лучше бы взял себе на герб попугая, а не льва. Эта птица подошла бы ему больше, потому что его слова так же ничего не значили. Он был из Габсбургов, отец вашего, и он обязался нас защищать. Брал за это деньги, больше денег, чем у нас было, ведь мы не были богатыми, что бы там ни говорили люди. И мы влезали в долги, а за это получали охранную грамоту. Пергамент с большой печатью. Но пергамент не стена, которая выдержит нападение врага, и не дверь, которую не взломаешь, а чернила можно соскрести и написать что-то другое, а можно сделать и ещё проще: забыть то, что так торжественно скрепил печатью. Если кто-то говорит тебе высокими словами, что готов тебя защитить, не верь ему, Евсебий. Если возьмёшь с него клятву, он обманет.
Я поневоле подумал о Гени, который никогда не давал мне такого обещания, но если понадобится, он встанет за меня, хоть и с одной ногой, и заступится.
– Когда Габсбург тебе что-то обещает, – сказал Полубородый, – у него наготове уже припасена отговорка, почему он не может сдержать слово. Или обоснование, что его измена слову вовсе не является нарушением клятвы. Это как если ты хочешь пить, и некто обещает тебя напоить, а потом приводит тебя к выгребной яме и говорит: «А я и не обещал тебе, что это будет чистая вода». Когда всё уже было позади, герцог велел раструбить по рыночным площадям, что ничего не знал о событиях, иначе бы послал солдат и служивых, чтобы разобрались, а также повелел, чтобы такое впредь не повторялось. «События!» – выкрикивали герольды, сам слышал это слово. Разве оно не звучит так, будто речь идёт о наводнении в деревне или о телёнке с двумя головами?
Я не решился спросить, что же это были за события, да он бы и не услышал мой вопрос. Когда он разминает свои шрамы, Полубородый мыслями где-то далеко. Как Аннели однажды рассказывала о человеке, выторговавшем себе у чёрта волшебное заклинание, которое стоило лишь произнести – и окажешься в том месте, куда хочешь попасть. Вот только Полубородый не хотел бывать там, куда его заносили мысли, это было по нему видно.
Когда потом снова заговорил, он всё ещё был где-то у Габсбургов.
– Нельзя ненавидеть никого, – сказал он. – Начинается с ненависти, а заканчивается пеплом, но попадись мне в руки Габсбург, хоть один из этого проклятого рода, мне много чего захотелось бы с ним сделать.