– Они привели меня к моему дому, – сказал Полубородый, – как приводят жениха к его невесте, с песнями, криками и ликованием. Они привели меня к моему костру. К трём кострам. Я не знал, для кого были предназначены остальные. Не знал и всё-таки знал. Знал это. Знал. Знал…
Он продолжал повторять слова, но голос ему отказывал, и он только шевелил губами, словно в немой молитве. Штоффель что-то шепнул на ухо Кэттерли, и она выбежала и вернулась с кружкой воды. Полубородый взял её, но не пил, он только смотрел на неё, как будто никогда не видел ни кружку, ни воду. Потом он очень медленно наклонил кружку и вылил воду на пол.
– Этим огонь не затушишь, – прошептал он и разжал пальцы.
Кружка выпала, а его рука потянулась вперёд, как будто перед ним было то, что он хотел взять. Рука задрожала и пару раз отдёрнулась. Его глаз был широко распахнут, но я не думаю, что он что-то видел. Не этим глазом, а скорее тем, которого у него больше не было.
Я не могу сказать, как долго это продолжалось. Мне это показалось вечностью, но на самом деле длилось, может быть, не дольше, чем «Аве Мария». Потом Гени уже не выдержал и сказал:
– Давайте-ка поговорим об этом в другой раз.
Он положил руку мне на плечо, чтобы опереться и встать, но Полубородый вскрикнул:
– Нет! Сейчас!
Гени сел, а Полубородый мотал головой туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, как делала корова в хлеву у старого Айхенбергера, я видел однажды, она должна была отелиться, но никак не получалось.
Когда он снова заговорил, его голос показался мне чужим, будто за него говорил кто-то другой или он за кого-то другого.
– Корнойбург, – сказал Полубородый. – Город, такой же, как Эгери. Все такие места одинаковы. Важные люди, неважные люди. Местные, неместные. В Корнойбурге не было фогта, который отвечал бы за порядок, для этого была, где-то в часе ходьбы, крепость Кройценштайн, где герцог держал подразделение солдат. Проклятый Габсбург с его лживой птицей на гербе.
Я видел по остальным, что они не поняли про птицу на гербе, и собирался потом объяснить, что имеется в виду попугай, который умеет говорить и даже мог бы пробормотать хоть всю мессу от начала до конца, если его научить.
– Может быть, – сказал Полубородый, – всё обернулось бы по-другому, будь солдаты в нашем городке. А так пришлось бы за ними бежать, но с этим никто не торопился. А то ведь побежишь – и пропустишь самое интересное. Так же, как здесь никто не хотел пропустить мой судебный процесс. Когда что-то происходит, все хотят поучаствовать. В событии. В чуде. В этом смысле Корнойбург такой же, как Эгери. Люди всюду, как в Эгери.
– И в Корнойбурге важные люди живут вблизи церкви. Не потому, что они набожнее остальных, а потому что они богаче и могут себе позволить такое соседство. У кого нет денег, те должны подыскивать себе место на окраине, между Дунаем и Рорбахом, где почва болотистая и потому дешёвая земля. Когда приносишь туда кому-нибудь лекарство от кашля, не получишь за него ничего. А болеют бедные не меньше богатых. Но по-разному. Есть болезни из-за голода и такие, что начинаются, если долго не ведал голода. Но зубная боль бывает у каждого, кости ломаются у всех одинаково и кожа пузырится от огня волдырями у всех одинаково.
Он поднял кружку и стал пить из неё, хотя она была пуста, он пил и пил и не мог остановиться. Кэттерли хотела принести ещё воды, но Штоффель её остановил.
– У Анталя домишко стоял на самой плохой земле. Сырость была вредна при его болезни, но беженцу приходится брать то, что дадут. Дорога к нему вела вдоль Рорбаха, и по этой дороге они допинали меня до города. До моего дома, который входил в состав города и всё же не входил. Не входил.
– Дом стоит… – Он помедлил и начал сначала: – Дом стоял на площади, где крестьяне в базарные дни продавали свои овощи и птицу, а четыре раза в году также скот. Вот туда они меня приволокли. А там нас уже поджидали. Шум толпы был слышен ещё издали. Он звучал так же, как в Зальцбурге.
И опять на лицах отразилась растерянность, потому что про события в Зальцбурге Полубородый рассказывал только мне. Я всегда понимал больше, потому что я действительно был его другом.
– Люди стояли, выстроившись в шеренгу, – сказал Полубородый, – и на шаг впереди стоял викарий Фридберт. Это не имя его, имени я не знаю. Его звали Фридбертом, как благочинного Линси зовут Линси. Господин викарий Фридберт. Сейчас-то он уже наверняка прелат. Или даже благочинный. Он непременно продвинется и обязан этим мне. Как я обязан ему моим обожжённым лицом. Можно зайти далеко, если при совершении чуда вовремя оказаться в нужном месте.
Тут я вспомнил про Хубертуса и подумал, что тот уже, наверное, послушник.