– Он был одет не так, как выходил обычно на улицу, – сказал Полубородый. – На нём было церковное облачение, как для мессы: сутана, пояс, стола. Обеими руками он поднял вверх ковчег. Не изукрашенный золотом или драгоценными камнями. Простая чаша. У святого Эгидия не было богатого церковного прихода. Приход был небогатый. Но многое изменилось со времён Эгидия. Хлев, полный паломников, лучше, чем хлев, полный коров. Коровы приходят добровольно, чтобы их подоили, и их не надо кормить. Разве что чудесами, а чудо ведь ничего не стоит. Разве что чьей-то жизни время от времени…
– Викарий Фридберт, да. В нём не было ничего особенного. Щуплый мужчина, редкие волосы. Уже слишком стар, чтобы не иметь своего прихода. Один из тех, кто всю жизнь остаётся подмастерьем и никогда не становится мастером. Я его иногда видел на рынке, когда он торговался с продавцом за курицу, и крестьяне тайком над ним посмеивались. У него некрасивый голос. Я никогда не слышал его проповедь, но уверен, что она не наполняет храм. Но в тот день люди его слушали. Теснились вокруг него, в основном женщины, становились перед ним на колени на землю, как будто он был исповедник или бичеватель и мог одним своим словом отпустить им грехи. Они уже начали припоминать, что видели исходящее от него свечение. Белого голубя у него над головой. Ангела с мечом. Но ведь ничего этого не было. Был просто викарий Фридберт. Увидел возможность и не упустил её. Воспользовался. Я не могу это доказать, но я знаю, что это сделал он.
До этого Полубородый вымучивал из себя каждое слово, а теперь вдруг заговорил быстрее. Не громче; я думаю, ему было всё равно, слушаем мы его или нет. Может, он уже и не осознавал, что мы перед ним сидим. Как Гени, когда лежал без сознания в жару, тоже что-то бормотал, но слова ничего не значили.
– Всегда думаешь, что плохие люди должны выглядеть иначе, чем другие, – сказал Полубородый. – Что чёрная душа должна быть написана у них на лице. Но это не так, не от природы, потому-то и выжигают обманщику клеймо на лбу. А вору отрезают ухо. Чтобы их сразу узнавали. А от викария Фридберта никто меня не предостерёг. Никто и ничто. Сто раз я проходил мимо него, и ничто в нём не бросилось мне в глаза. Чёрт не воняет серой. Я его приветствовал как положено, а он, как это было ему свойственно, никогда не отвечал. Смотрел мимо тебя – то ли невежливо, то ли робко, но меня это не заботило. Он ничего собой не представлял. Собака, негодная ни для охраны, ни для охоты. Один из многих. И теперь он стоял перед своей стаей, стоял как полководец перед своим победным войском и нацепил на себя совсем новое лицо. Изменился, как изменился и весь мир.
Полубородый упал ниц, но не потому, что был в обмороке. Он сделал это намеренно, потому что это относилось к его истории. Потому что его история затянула его, как может затягивать трясина в озере Эгери, как только оступишься с дороги.
– Они подвели меня к нему, – сказал он, – выкрутив мне руки за спину, и когда мы подошли к викарию, один из них, тот, что с вонючим дыханием, толкнул меня ему в ноги. Я хотел встать, попытался, но один из них наступил мне на спину, и я остался лежать в грязи. Викарий был в башмаках с длинными носами, они стояли у меня прямо перед глазами, и я ещё подумал, помнится: «Как он мог оплатить такие дорогие башмаки, не имея своего прихода?» Верно, экономил на всём остальном. Они для него важны, подумал я, потому что с такими башмаками ты вроде как лучше остальных. Ты возвышаешься над остальными. В своей обыкновенности он, может быть, всю жизнь мечтал быть избранным, и башмаки были знаком для этого. В тот день он сделал себя избранным.
– Люди кричали наперебой, и их голоса сливались в гул, какой по весне иногда слышен с Дуная, когда ломается лёд и вода освобождается из-под него. Похоже, викарий Фридберт сделал какое-то движение, я не мог этого видеть, лёжа лицом в землю, и люди притихли, как подразделение солдат вытягивается в струнку, когда их командир отдаёт приказ. Он, конечно же, был горд, что все его слушаются. В тот день он ещё гордился. А на следующий день это послушание уже стало для него само собой разумеющимся. Когда неважный человек становится важным, это делает с ним больше, чем делает с пьяницей бочка вина.
– Ногу у меня со спины убрали, это, видимо, тоже приказал викарий одним движением, и тогда кожаный башмак потянулся ко мне и перевернул меня, как переворачивают убитое животное, чтобы посмотреть, мёртвое оно или требуется ещё один удар дубиной. Я видел его снизу, лёжа на полу. Над ним высилось ясное небо без единого облачка, и мне пришлось сощуриться – не из страха, хотя я боялся, а из-за того, что был ослеплён солнцем. И тогда он это произнёс.
Полубородый вскочил и встал на свой табурет. Он стоял так, словно статуя святого, и взирал на нас сверху. Когда он заговорил снова, у него опять изменился голос. Вероятно, он подражал викарию Фридберту.
– Ты осквернил Спасителя, – сказал он, – и должен за это умереть.