– Нет, мне действительно нужен мастер, – честно ответил Глеб. – Давно собираюсь сделать ремонт в квартире, а сам я в этих делах не специалист. Да и некогда мне, честно говоря. Так что, если возьметесь, я буду вам благодарен. Об оплате договоримся.
Электрон обвел комнату взглядом профессионала. Улыбка осветила его грубую физиономию, и он воскликнул:
– Да я это… я хоть сегодня начну! Найду себе помощника – одному несподручно, и только скажите!
– Не надо сегодня! – слегка испугался Звоницкий. – Давайте завтра. Вот Варвара Михайловна вам все покажет.
Он позвал домработницу и объяснил, что Александр Васильевич будет делать ремонт в квартире. Варвара Михайловна всплеснула руками – она давно грызла Глеба разговорами о новом ламинате – и пообещала кормить мастеров как следует.
Проводив Электрона, Глеб закрылся в своей комнате. Домработница донимала его предложениями поставить горчичники, и ему стоило большого труда защитить свою независимость. Нужно было спокойно подумать, а добрейшая Варвара Михайловна мешала. Закрыв дверь перед носом обиженной пожилой дамы, Глеб уселся в кресло и принялся размышлять.
В ночь смерти Лидия Ковалева написала сестре письмо, в котором пожаловалась на свою сиделку Алевтину, мол, та ведет себя в точности как Клаша.
После смерти сестер Срезневских на свете был всего один человек, который мог разгадать эту загадку. И этим человеком был он, Глеб Звоницкий. Покойный Илья Стариков тоже был в курсе, но сейчас Глеб остался в одиночестве.
Он вспомнил драматическую историю семьи Срезневских, которую Илья рассказывал ему всего несколько дней назад. Помнится, Клашей звали няньку девочек. Ту самую, что сдала маленькую Лиду в детдом, присвоив драгоценности ее покойной матери. То есть Клаша – злодейка и предательница.
Почему Лидия Ковалева прямо не написала сестре: дескать, моя сиделка совершила что-то плохое? Для чего старухе понадобилось использовать иносказание, понятное только двум сестрам и никому более?
И почему эта Алевтина покинула дом Ковалевых не после смерти пожилой подопечной, а после визита Звоницкого?
Надежды раздобыть фотографию казашки Али у Глеба не было, поэтому он заварил себе еще малины, включил компьютер и скачал программу «Фоторобот». Память на лица у него была профессиональная, и на составление вполне приемлемого фоторобота ушло не более получаса. Да, Алевтина выглядела именно так. Кстати, на казашку она не очень-то похожа…
Глеб снял телефонную трубку. Сережа Коломиец был его давним приятелем, сейчас он занимал высокую должность в УФМС. Услышав голос Глеба, Сергей искренне обрадовался:
– Ну смотри-ка, жив, курилка! А я тут всякое слышал… А ты, оказывается, просто зазнался, да?
Заверив, что ничуть не зазнался, а просто весь в делах, дав клятвенное обещание съездить как-нибудь «на заимку на шашлыки», Глеб перешел наконец к сути дела. На просьбу Звоницкого пробить по базам одну даму Коломиец хмыкнул, но пообещал сделать в кратчайшие сроки.
Попрощавшись с приятелем, Глеб прикинул, позвонить ли Пестрякову, но решил пока не торопить события. В конце концов, что он может сказать Саше? Смутные подозрения не в счет…
Что же получается? Лидия Фелициановна пишет письмо сестре и в ту же ночь умирает. После этого баронесса впадает в жуткую депрессию, целыми днями сидит, отвернувшись к окну, и не желает ни с кем разговаривать. А спустя недолгое время умирает, успев перед смертью изменить завещание в пользу кота… Глеб помотал головой. Картина пока не складывалась, но кое о чем уже можно было догадываться.
То ли малина подействовала, то ли надежда на то, что дело о смерти Ильи Старикова сдвинулось наконец с мертвой точки, неизвестно, но только Звоницкий почувствовал себя почти здоровым. Пожалуй, пора уже покончить с одним неприятным делом…
Он переоделся, заверил домработницу, что вечером непременно сделает себе компресс на спирту, с облегчением простился с добрейшей Варварой Михайловной и поехал в клинику. Специально не стал предупреждать Яну о том, что приедет, хотел посмотреть, чем занята ассистентка в его отсутствие.
Из машины Глеб позвонил знакомому адвокату – тот был молод, но уже успел хорошо себя зарекомендовать, – объяснил ему ситуацию, предупредил о специфическом образе жизни Эдуарда Ковалева. Адвокат хмыкнул, сообщил, что вообще-то загружен работой, но обещал заняться этим делом – исключительно из уважения к Глебу Аркадьевичу.
Глеб остановил машину, не доезжая знакомой двери, и прикинул, как лучше начать разговор. «Яна, вы воровка, и я не желаю иметь с вами ничего общего. Вы уволены, убирайтесь! Кстати, в этом городе вам больше не работать – профессиональное сообщество я поставлю в известность о ваших привычках…» Нет, слишком резко. Может быть, лучше начать издалека: «Яна, вы ничего не хотите мне сказать? Ни в чем не желаете признаться? Дело в том, что у нас с вами неприятности…» Нет, так тоже не годится – такое чувство, что это Звоницкий виноват перед ассистенткой.
