– А зачем его сажать? Он на нас и работает. Хотя порой выкидывает, подлюга, фортеля… Сдаст нам группу подпольных дурачков, помешавшихся на религии, а потом организует на Западе шумиху о подавлении религиозной свободы в СССР. Мы его, само собой, за яйца! Плачет, кается. Тьфу! Потом опять как-нибудь нагадит…
– Но пользы от него больше?
– В корень зришь, капитан…
– Что Вирский делает в Малютове?
– Ты понимаешь, есть у него дурная привычка, вроде онанизма, на время исчезать из нашего поля зрения. Мы и говорили с ним по-хорошему, и секту его маленько прижимали, и угрожали выдать своим же сектантам как агента КГБ. Но он не уймется. Вдруг выправит себе фальшивый паспорточек и пускается в бега. Наши люди его то в Туле выловят, то в Иркутске… Один раз до Камчатки добрался, кот блудливый! Вернется, раскается и в качестве отступного свежей информации нам принесет, как репьев на хвосте. Что делать, прощаем. От таких информаторов много бывает пользы.
– И что за секта?
– Да хрен ее знает! Вирский не по моему отделу проходит. Меня он интересует только из-за Платона.
– Недошивин знает о своем брате?
– Вот! Поэтому я и предупредил тебя, Соколов! Не только Платон, а никто – слышишь, никто! – не знает об их родственных отношениях. И ты, капитан, когда будет нужно, забудешь об этом навсегда. Ты меня понял?
– Тогда не надо было говорить, – иронически возразил Максим Максимыч. – Теперь мучиться буду, ночами не спать…
– Шутки в сторону! – рассердился генерал. – Я рассказал тебе, чтобы ты слепым кутьком в это дело не тыкался. Очень я надеюсь на тебя, Соколов! Распутай мне это дело! За мной не заржавеет. И Воробышка твоего досрочно выпустим, и парнишечку, когда подрастет, лучшим образом устроим… Хочешь, примем в Высшую школу КГБ?
– К себе в попы возьмете, как Платона? Нет – лучше не надо!
– Разберемся… Утомил ты меня, капитан. Машина ждет тебя у подъезда. Шофер дорогу знает. А по пути хорошенько подумай. Невидимку мне ищи! Слышишь – Невидимку! Если Вирский – это полбеды. Но сдается мне, что это не он. Вирский – трус! Он против меня пойти бы не рискнул.
«Думай не думай, – размышлял Соколов, покачиваясь в кресле генеральской „Волги“, – а попал ты, капитан, в неприятный оборот. Это же надо, как они все хорошо устроились! Генерал со своими врагами разделается. Палисадова в Москву переводят. На Недошивина начальство особые виды имеет. И даже ты, Соколов, в прибыли остался с мальчишкой. А уж Прасковья! (Соколов представил себе, как обрадуется Прасковья, давно умолявшая взять из приюта ребенка, и даже зажмурился от удовольствия.) И только Лизонька лежит неотомщенная в сырой земле да мать ее в сумасшедшем доме. Генка Воробьев окажется на лесоповале. Несправедливо как-то выходит!»
«Не ищите в этой истории справедливости, – вспомнил он непонятные речи отца Тихона. – Ищите одной правды Божьей! А она в вашем сердце, хоть вы и коммунист. Сейчас ваше сердце вам одну месть подсказывает, но завтра оно совсем другое скажет…»
И ведь как в воду глядел старик юродивый! В самом деле Соколову расхотелось мстить. Да разве он, Соколов, не убивал на фронте? Да, фашистов, но ведь тоже людей, таких же деревенских парней. И разве не был он исполнителем чужой воли? Разница, конечно, большая. Он Родину защищал, а эти? Черт знает, что они защищают! Вот Рябов. Тоже ведь есть у него какое-то о Родине понятие.Соколов внимательно смотрел на красное лицо Вани Половинкина, сопевшего в казенной кроватке, разбросав ручки и ножки, как неживой лягушонок. С первого взгляда капитан отбросил всякие сомнения: это был сын Лизаветы! А вот кто его отец? Мальчишка был крупный, с упрямым подбородком и сердито поджатыми губами.
– Хороший мальчик, – говорила старая нянечка. – Тихий, спокойный. Серьезный такой! Когда пьет из бутылочки, смотрит на тебя так строго! И не скажешь, что недоношенный…
– Недоношенный? – удивился Соколов.
– Знать, торопился человек на свет божий! Мамаша-то его, стерва, аборт сделать не успела, так после родов от него отказалась. А вы ему, простите, кто будете?
– Я ему буду… человек, – сказал Соколов.Уходя от Дорофеева, Половинкин заглянул на кухню. Чикомасов сидел на том же месте.
– Почему вы не смотрели представление? – спросил Джон.
– Зачем? – равнодушно ответил Петр Иванович. – Я в молодости этого насмотрелся.
–