– Бросьте, капитан! Все вы отлично понимаете. Вы приехали в Москву мстить за смерть дочери вашего товарища Василия Васильевича Половинкина. Вы думали, что ее убил Гнеушев. Теперь вы знаете, что это не так. Вы также знаете, что три моих приятеля, Барский, Оборотов и Палисадов, год тому назад изнасиловали эту девушку…
– Хватит, – хмуро перебил его Соколов. – Чего вы хотите?
– Помочь. Но не ради вас, а ради одного маленького человечка, который нуждается в вашей помощи…
– Какого еще человечка?
– Не притворяйтесь, Соколов! Сына Половинкиной.
– ??!
Теперь Недошивин смотрел на капитана с удивлением.
– Как? – тихо спросил он. – Вы не знаете, что у нее сын?
– Но он умер!
– А-а, черт! – Недошивин стукнул себя кулаком по лбу. – Я должен был это допустить. Простите меня, капитан, но я был лучшего мнения о вашем ведомстве. И вы не проверили роддом? Не поговорили с акушеркой, не взяли за кадык главврача? Вам сообщили, что ребенок родился мертвым, и вы развесили уши? В моем ведомстве за такое голову бы с плеч сняли.
Соколов чувствовал себя уязвленным.
– Ты, майор, говори, но не заговаривайся, – переходя на «ты», сказал он. – В нашем ведомстве всякое разное бывает. Убийства, изнасилования… Но чтобы живого ребенка записать как мертвого и сообщить об этом его матери! – такого я не припоминаю.
Недошивин молчал.
– Где он? – спросил Соколов.
– Сначала вы должны дать честное слово, что не будете мстить Оборотову.
– Прикрываете дружка?
– Владлен мне не друг, – отрезал Недошивин, – но за ним стоит его тесть, мой непосредственный начальник. Зятя он терпеть не может, но очень любит свою единственную дочь. Он сделает все, чтобы зять взлетел как можно выше.
– А Барский? А Палисадов?
– С Палисадовым разбирайтесь сами, это ваш ученик. Барский? Дался вам этот доцентишка, самовлюбленный трус! У него и так поджилки трясутся. Он боится не того, что за решетку посадят. О, русский интеллигент обожает пострадать! Он боится, что он, мозг нации, будет опозорен. Правильно Ленин о них писал: не мозг нации, а г…!
– Разве Ленин такое писал?
– Максиму Горькому. Барский уже наказан и будет казнить себя всю оставшуюся жизнь. Зачем он вам? Не мелочитесь, капитан! Подумайте! Я передаю вам ребенка, сына Елизаветы. Между прочим, он совершенно здоров, хотя это поразительно, учитывая обстоятельства его… гм-м… зачатия. Кстати, что вы собирались сделать с Гнеушевым?
– Еще не решил.
– Если вы собирались его кончить, то это пустые мечты. Он – прирожденный убийца. Он силен и невероятно коварен. Это высочайший профессионал! Но Гнеушев, как и Барский, ужасно щепетилен в вопросах морали. Дворянин…
– Не любите вы дворян и интеллигентов, – заметил Соколов.
– А вы?
– По мне, был бы человек хороший…
– Вернемся к сути, – продолжал Недошивин. – Вы согласны на мои условия?
– А если с усыновлением возникнут трудности?
– Об усыновлении не может быть и речи, – сказал Недошивин. – Не знаю почему, но Рябов категорически против усыновления мальчика.
– А твой генерал знает, что мать Елизаветы после смерти дочери сошла с ума?
– Мы определили Ваню в приличный детский дом.
– Ваню?
– Вам не нравится это имя?
– Да нет, ничего… Кто отец ребенка?
– В принципе это можно выяснить с помощью анализа крови. Но не нужно.
– Последний вопрос… Я тоже мужчина и в конце концов могу кое-что понять. Ну напились, не выдержали кобели! Но зачем было убивать?!
– Этого я не знаю, – устало отвечал Недошивин, – но подозреваю, что это заказ моего начальника, тестя Оборотова. Видите ли, он патологически любит свою дочь. Когда ваша Лиза поняла, что беременна, она решила во что бы то ни стало выяснить, кто отец ребенка, чтобы потом устроить его в Москве. Наш человек проводил с ней разъяснительную беседу, но она, как это бывает с беременными, слушала его невнимательно. Тогда после родов ей сказали, что ребенок родился мертвым, и в полусознательном состоянии заставили подписать бумагу об отказе от него, которую она даже не прочитала. Потом неизвестный человек прислал ей письмо, что ребенок жив. Дело окончательно запуталось. Лиза решила отправиться в Москву искать правду, как это делаете вы сейчас… Мне продолжать или вы все поняли?
– Это твой начальник распорядился свалить дело на Воробьева?
– А что оставалось делать? Если бы наверх дошел слух, что генерал Рябов устраняет провинциальных любовниц своего зятя…
– Поперли бы со службы?
– С нашей работы не выгоняют. Только на тот свет.
– То есть?
– После такого позора Анастас Григорьевич как офицер вынужден был бы застрелиться.
– Ах, бедный! Зачем вы мне слили информацию о Гнеушеве?
– Рябов хотел вас проверить…
– Проверил? Тогда веди меня к нему!
– Входи, капитан Соколов! Что стоишь у дверей, как не родной?
– Так мы вроде не родственники, товарищ генерал.
Внимание Соколова привлекла генеральская лысина. Она сияла, как хорошо начищенный хромовый сапог, но в отличие от сапога была ослепительно-белой. Пробивавшийся между тяжелыми портьерами луч солнца отражался от этой лысины, как от зеркала, поэтому, когда Рябов поворачивал голову, по стенам кабинета весело скакал солнечный зайчик.