Ночь и два дня, проведенные среди защитников Дома Советов, показались Джону сном. Не кошмарным, скорее – тревожно-радостным. Картинки событий штамповались в его голове, как цветные фотографии. Вот поросшие щетиной парни в камуфляжной форме, обычных майках, потных рубашках, серых ветровках. Вот строгие танкисты в шлемофонах. Школьники с горящими глазами. Тихие пожилые люди, а рядом – свихнувшиеся старики и старухи. Байкеры в кожаных куртках с проститутками на мотоциклах. Парочка гомосексуалистов, трогательно опекавших друг друга и не разлучавшихся ни на миг. Поигрывающий шарообразными мускулами качок в полосатой безрукавке. Грязные, оборванные пацанята, которых кормили супом из армейских котелков. Все это смешалось в его памяти, как стеклышки в калейдоскопе.
Запомнились и люди из самого Дома. Большой Ельцин, говоривший с танка и рубивший воздух кулаком, как пекарь тесто. Смешной Ростропович с автоматом, в бронежилете, похожий на спеленатого младенца. Палисадов. Как черт из табакерки, он все время выскакивал там, где его не ждали и где он был меньше всего нужен. Последнее, что запомнил Джон и что омрачило эти дни, была Ася, повисшая на плечах Палисадова, обхватившая его бедра ногами и визжавшая от восторга. Он только что объявил о победе Ельцина и об аресте заговорщиков в аэропорту.
Барский с Чикомасовым встречали его, словно с фронта вернулся их общий сын. После недолгой, но обильной выпивки, в которой Чикомасов не принимал участия, бесчувственного Половинкина уложили на заднее сиденье «нивы». К нему подошла Ася, прошептала в ухо:
– До свиданья, американец! Можно я тебя ждать буду?
В груди Половинкина вскипела горячая волна. Ему казалось, что он умирает. Он хотел крикнуть ей… Но только всхлипнул.
Когда машина выезжала со двора, Половинкин заставил себя подняться и посмотрел в заднее стекло. Ася трепалась с Барским. Глаза у профессора маслянисто блестели. Вдвоем они скрылись в подъезде.
– Дрянь! – прошептал Джон.– Я собрал вас, господа, чтобы сообщить… – с важностью начал Палисадов.
– Пренеприятное известие? – криво ухмыляясь и сильно грассируя, перебил его круглый и толстенький Еремей Неваляшкин, сын знаменитого советского режиссера и внук генерала КГБ. Когда он улыбался, его жирные, похожие на красных слизней губы не растягивались, но сползали влево, каждая сама по себе, с отставанием друг от друга.
– Прекрати, Неваляшка, – проворчал Барский, сморщившись от шутки, как от зубной боли. – Вечно ты встреваешь со своими пошлыми банальностями.
Неваляшкин надменно скрестил руки на груди и отвернулся. Его маленькие, очень умные глазки ничего не выражали. На самом деле он ужасно обиделся на Барского и за «Неваляшку», и за «банальности».
Еремей Неваляшкин был Наполеоном по натуре. Он был гораздо умнее Барского, своего бывшего однокурсника по МГУ. Но только Барский об этом не знал, как не догадываются о превосходстве чужого ума именно не самые умные, но бесконечно влюбленные в себя люди.
– Я собрал вас, господа, чтобы сообщить, что такого государства, как СССР, больше не существует! – торжественно завершил свою фразу Палисадов.
Восемь человек, собравшихся в кабинете генерала Димы на Старой площади, замерли, напряженно думая каждый о своем.
Первым не выдержал Неваляшкин. Он подскочил к Палисадову, который наслаждался эффектом, произведенным сообщением, и заговорил горячо, выплевывая слова и производя свистящий носовой звук, напоминающий хлюпанье мокрой травы под ногами:
– Вы точно знаете? Не может быть дезинформации? Ельцин сам вам сообщил? Неужели все подписали договор? И Казахстан подписал? И Украина? А Гейдар Алиев?
– Не волнуйтесь, Еремей! Два часа назад из Беловежской Пущи позвонил сам Ельцин и поздравил с окончательной победой демократии!