Не буду рассказывать обо всем, что было со мной той ночью, которая показалась мне вечностью. Когда я очнулся, я был совсем другим человеком. Отец Тихон с Беневоленским нашли меня в алтаре, на коленях. Я непрерывно произносил слова молитвы, самой краткой, самой простой и надежной: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» Хотите – верьте, хотите – нет, но никогда раньше я не слышал этих слов.
– Старец жестоко поступил с вами, – потрясенно сказал Половинкин. – Я где-то читал, что на ночь в церковь запирают послушников накануне пострига и далеко не все выдерживают это испытание.
– Да, он поступил со мной жестоко, – согласился Чикомасов, – но он знал о том, что мне предстоит. Отец Тихон просто толкнул меня в шею и сказал: «Иди и не бойся, дурачок! Есть вещи пострашнее твоих страхов и сомнений. Если ты не сойдешь с ума этой ночью, потом ты уже ничего не будешь бояться». Он и с другими духовными учениками не менее суров. Но он знает, что делает, и ему можно доверять. А у вас, Джон, есть человек, которому вы могли бы полностью доверять?
Джон вспомнил отца Брауна, но промолчал.
– А разве вам легко, Джон? – не успокаивался Чикомасов. – Разве вам на
– Не знаю, – ответил Половинкин. – Но я точно знаю, что я не приду к
Оставшийся путь они проделали молча, не глядя друг на друга и как бы стесняясь того, что недавно друг другу наговорили…
– Вот мы и дома! – вдруг радостно сказал Петр Иванович.
– Вот тут это всё и было! – говорил Петр Иванович, глуша двигатель. – И ничегошеньки с тех пор не изменилось.
Дом, возле которого остановилась «нива», был построен молодым Беневоленским незадолго до революции. Он был невелик, но уютно спланирован и удачно расположился в тени столетних лип, освежавших своей прохладой еще строителей этого дома. Беневоленский строил его по особому плану, без расчета на многочисленное семейство: своих детей у них с женой не было. После прихожей была светлая гостиная с четырьмя окнами на юг и двумя на восток, с видом на храм; небольшой кабинет и весьма обширная спальная комната, соединенная с кабинетом арочным проходом, занавешенным веселеньким ситчиком. В кабинет можно было попасть также из гостиной. Кухня и кладовая имели отдельные входы из прихожей.
Женитьба Петра Чикомасова на помощнице Беневоленского Насте совпала с окончанием Петром духовной семинарии в Загорске. Известно, что накануне выпуска в назначенный день в Троице-Сергиевой лавре собираются девушки, повязав для этого случая особые платочки. Будущие батюшки уже знают, зачем девушки здесь. На этих смотринах поповских невест «случайно» оказалась Настенька, посланная Беневоленским поздравить выпускника и сопроводить в Малютов. Настенька не знала о смотринах, но платочек, по совету Беневоленского, надела именно такой, как следовало. И вот она стояла среди невест, озираясь и не понимая, почему на нее бросают многозначительные взгляды.
Заметив ее, Чикомасов улыбнулся:
– Ты что же, Настенька, жениха приехала себе искать?
– Нет, я за вами, Петр Иванович, приехала… – строго возразила она. – А замуж за вас я вовсе не собираюсь, хотя вы мне когда-то и предлагали.
– Да я же пошутил тогда, дурочка, – смутился Чикомасов, вспомнив некрасивую историю из своей комсомольской молодости, когда он в карты проиграл дружкам торжественную клятву жениться на ненормальной приживалке Беневоленского и не выполнил ее только потому, что, узнав о клятве, священник сурово его отчитал и пригрозил написать жалобу в обком.
Услыхав «дурочка», Настя горько-горько заплакала. Уж сколько она всего передумала об этой встрече! Сколько навоображала об их совместной поездке домой… И вот тебе – получи: «Дурочка»!
И только тогда Чикомасов понял, что всё, что случилось с ним прежде, весь тот духовный переворот, который он пережил той ночью в церкви, все те мытарства и страдания, что достались ему и от властей, и от родной матери, чуть не погубившей собственного сына, принудительно поместив его в психлечебницу, – всё это было не более чем расчесыванием своей гордости в сравнении с тем, что предстояло ему сделать здесь и теперь. Не из жалости сделать, а по сердечной любви… Через месяц они обвенчались. А вскоре умер старый священник, завещав молодым и свой дом, и свой приход…
Как только «нива» остановилась у калитки, из дома высыпала ватага детишек, человек пятнадцать, одетых однообразно, но опрятно.
– Мои! – с нежностью объявил Петр Иванович.
– Неужели всё ваши? – не удержался Половинкин.
Окруженные детьми, они вошли в дом. В прихожей их встретила невысокая, круглая, средних лет женщина с румяным нездоровым лицом и большими серыми глазами навыкате, смотревшими на Джона испуганно и настороженно. Это была хозяйка чикомасовского гнезда матушка Анастасия Ивановна.
– Вечно ты, Петруша, не ко времени являешься! – сварливо набросилась она на супруга, сухо поздоровавшись с Джоном. – Только детки сели ужинать! А ну, саранча, марш за стол!
Саранчу как ветром сдуло.