Полукровка полностью

Беспокойство, страх — все это выплеснулось из нее на его невольное плечо.

Она услышала, как он издал озадаченный вздох, за которым последовали успокаивающие звуки, перекрывающие шум ее рыданий. Огромная теплая рука ласково обхватила ее затылок, а другая нежно накрыла ее руку.

— Все в порядке, — пророкотал он, и она почувствовала, как слова вибрируют на ее губах.

Это только заставило ее всхлипнуть сильнее, что вырвало из ее горла панический звук.

Еще больше успокаивающих звуков, еще больше успокаивающих рук, и через несколько долгих мгновений Сорча смогла сдержать слезы. Когда она, наконец, откинулась назад, то почувствовала, будто ее опустошили и очистили. В хорошем смысле. Она оставила океан соленой воды на своем бедном, сбитом с толку компаньоне, слезы все еще текли по его обнаженной груди.

Он посмотрел на нее с беспокойством, как будто малейшее движение могло заставить ее снова рыдать.

Когда беспокойство от ожидания его пробуждения исчезло, бурлящее облегчение нахлынуло на пустоту, оставшуюся позади.

Лицо ее расплылось в улыбке, и она воскликнула:

— Ты проснулся!

16



Орки бывали разными — сварливыми, шумными, жестокими, алчными, преданными, — но в одном они точно не были привередами. Даже те родители, которые хотели и любили своих юнлингов, не нянчились с ними, вместо этого поощряя их скандалить, исследовать мир и кричать. Шрамы носили с гордостью, и в приличной истории всегда была хотя бы одна эпическая битва. Разногласия решались кулаками, а споры выигрывал тот, кто был громче.

Выросший в том, что он считал типичным кланом орков, Орек не был готов к заботе.

В течение трех дней Сорча хлопотала над ним.

Она вертелась поблизости, часто проверяя его, всегда спрашивая, что она может сделать, в чем он нуждается. Она кормила его, взбивала одеяла, возилась с бинтами, наносила мазь, чистила его оружие и приносила еду. Когда он сказал ей, чтобы она не беспокоилась, что он сам сможет поесть и почистить оружие позже и сможет убрать одеяла, она только еще больше расстроилась. Итак, Орек быстро понял, что лучше всего позволить ей суетиться.

И действительно, это не было бременем.

Раньше из-за него никогда не суетились.

Раньше о нем никогда не заботились.

Как только он перестал сопротивляться, Ореку это понравилось. Чувство вины и недоумения никогда не покидало его, но он не мог спорить с тем, что делает Сорчу счастливой. И забота о нем по какой-то причине делала ее счастливой, а если не счастливой, то довольной, а если не довольной, то более непринужденной.

Он ни в чем не мог ей отказать, особенно когда она хотела быть рядом с ним.

Воспоминания о часах, предшествовавших ранению, были немного мутными, полными бурлящей воды и медной крови, но ярче и жарче костра горели воспоминания о том, как отчаянно он скучал по ней. Несколько часов разлуки, и его сердце болело сильнее, чем от раны в боку.

И он вспомнил также свое столь же отчаянное желание не разлучаться с ней снова.

Она прекрасно справлялась с выполнением его желания, редко исчезая из поля зрения. Что еще лучше, ухаживая за ним, она часто подходила близко. Чтобы прикоснуться к нему. Каждое касание ее пальцев, каждое дуновение, пробегавшее по его волосам, каждый раз, когда ее запах пропитывал воздух вокруг него так густо, что он мог ощутить его на вкус — Орек воспринимал, запоминал и копил для себя. В его голове скопилась целая сокровищница воспоминаний, и каждое лучше предыдущего.

Так что нет, на самом деле он не возражал против ее суеты.

Что его действительно беспокоило, так это то, что она явно доводила себя до изнеможения. В промежутках между приступами беспокойства за него Сорча, казалось, скорее летела, чем шла, спеша выполнить то или иное задание по хозяйству. Он едва замечал, что она стоит спокойно, когда не ухаживает за ним, и когда первый день его выздоровления перешел во второй, он начал придумывать причины, чтобы удержать ее рядом с собой.

У него болел бок — ныл, но не так сильно, как она, казалось, думала, у него уже бывало столько серьезных ран, и тогда некому было за ним ухаживать.

Он попросил еще воды — его мучила жажда, но больше всего беспокоил ее вид.

Он попросил ее поесть с ним, хотя настаивал, что может поднять ложку сам — потому что, хотя она всегда была рядом, он скучал по ней, когда она исчезала из виду.

Якобы все это было сделано для того, чтобы заставить ее посидеть достаточно спокойно, чтобы перевести дыхание и отдохнуть, но если это также означало больше нежных прикосновений и еще более мягких улыбок, Орек не стал бы спорить.

Для нее он был глупым мужчиной, но не дураком.