Злоумышленник вскоре был обнаружен. Им оказался рядовой Крылов
Александр Григорьевич, двадцати лет, не судим, холост, детей не имеет. Кепка торжественно водрузилась на мою голову.
- Через полчаса жду от тебя объяснительной и раскаяния, - заявил Передрий
Крылову.
Прошло полчаса. Крылов подошёл к Передрию и протянул листок бумаги.
- Вот, - сказал он. - Объяснительная.
- Та-ак. Отлично, - Передрий потёр руки. - А где раскаяние? Не вижу в твоих глазах раскаянья!
Крылов попытался изобразить в глазах раскаяние.
- Крылов, ты чего, выпил? Иди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели.
Перед вечерней поверкой старший прапорщик Передрий собрал обе роты и узел связи на плацу.
- Значит так! - начал он. - Сегодня в вашем батальоне чуть не совершилось преступление.
В строю раздался возмущённый ропот. Все, безусловно, давно знали о произошедшем.
- Выходи сюда! - приказал он Крылову. - Вот, перед вами стоит преступник.
- У-у-у! - загудела толпа.
- Он буквально два часа назад покусился на вещевое имущество молодого солдата.
Я скромно опустил взгляд.
- Вот представь, - продолжил Передрий обличительную речь, - что ты так к кому-нибудь на улице подойдёшь и ни с того ни с сего кепку с головы снимешь. Да тебе за это сразу же в морду зарядят и в милицию отведут.
- Повесить его! - не выдержал кто-то из строя.
- Встань в строй, - не последовал совету Передрий. - И больше так не делай.
Крылов понуро вернулся в строй.
- У-у-у! Преступник! - показывали на него пальцем сослуживцы. А я мечтал, чтобы это поскорее закончилось.
Так началась моя служба в батальоне связи.
Батальон связи также именовался батальоном смерти. Во-первых, во второй батальон скидывались те отбросы общества, которые не распределили по другим частям и подразделениям. В первый бат шла элита - люди с высшим образованием и хорошими анкетными данными. Интеллигенция. Аналогичный отбор вёлся и на боевые посты второго батальона. Тех, кто умел что-то делать руками, охотно брали в подразделения обеспечения. Те, кто покрепче да попроворнее, попадали во взвод охраны. Наиболее полюбившихся сержантам оставляли в учебке, порой против их воли. А оставшаяся масса - то есть те, кто не подходил ни для одного подразделения, заполняли вакантные места пятой роты. Поэтому она, а вместе с ней и весь батальон, считались сборищем отморозков и дегенератов. И не без оснований.
Однако второго батальона боялись в основном не из-за этого. Ужас наводил знаменитый подполковник Скрипка, командир батальона. Куда там майору Гою! Это добрейшей души человек в сравнении с нашим комбатом.
Комбатом нас принялись путать с первых же дней пребывания в батальоне. Сам он вышел в отпуск практически сразу после нашего перевода, поэтому' познакомиться толком мы с ним не успели. Зато наслушались о нём историй.
Комбат был крупной величиной в части, и это было сразу по нему видно. Нет, он не был толстым, как Толстый. Он был именно крупным. Мощным. Как Оптимус Прайм. И его фигура узнавалась издалека.
А с ещё большего расстояния узнавался его голос. Как бы далеко комбат не стоял, складывалось ощущение, что его голос поступает прямо тебе в сознание - его было отлично слышно с любой дальности. А уж если ты стоял рядом, а Скрипка начинал орать, то казалось, что тебя вот-вот сдует мощным ветровым потоком.
Орал Скрипка часто. Рвал струны, так сказать. Причина для крика была, в принципе, всегда одна - нарушение установленного порядка. Если что-то шло не так, как должно, то у комбата случалась истерика. Он рвал и метал. Лишал офицеров премии, а солдат - очередного увольнения. Предлагал офицерам уволиться, а солдатам - перевестись в пехоту: Разве что застрелиться не предлагал.
Он был подобен разбушевавшейся стихии.
Он был великолепен.
Речи комбата всегда были красочны и эмоциональны. Он мог несколько часов держать личный состав построенным на центральном проходе и говорить, не переставая. Был случай, когда комбат держал речь о том, что нам не следует опаздывать на приём пищи. В результате мы на двадцать с лишним минут опоздали на ужин. Наряд по столовой устало дожидался второго батальона.
Терминология подполковника Скрипки - это клад для любого филолога. Используемые им эвфемизмы я не слыхал больше нигде - ни до армии, ни после. За нарушение дисциплины он грозил солдатам устроить мапуту через амамбу. Мужское половое достоинство в речах комбата именовалось бубукой. Процесс безделья он называл курением бамбучеллы. Впору было доставать записные книжки и конспектировать его слова - каждый раз он вворачивал в речь очередной свой неповторимый перл. Солдаты с трудом сдерживали смех во время его выступлений. Сам же он в этот момент был неизменно суров и серьёзен.
Особо трепетное отношение комбат питал к процессу' утреннего подъёма. Если ожидалось, что комбат будет ночью ответственным по батальону, то очередной дежурный по батальону' молился, заступая в наряд. Потому' что его за низкую организацию подъёма личного состава неизменно снимали с наряда и оставляли на вторые сутки.
