Я толкаю дверь и влетаю в прихожую. На первом этаже никого. Разве только люди на портретах... Вот миниатюрная женщина с нездоровой, точно присборенной на лбу кожей. Черты лица мелкие, «птичьи». На одном протрете она смотрит в зеркало, а ее отражение – на меня. Взгляд недобрый, обвиняющий...
– Рут! – Мэри трогает меня за рукав. – В чем дело? Кого ты ищешь?
– Эйдена. Где он? – Не дожидаясь ответа, я поднимаюсь по ступенькам.
– Эйден Сид? Про которого меня детективы расспрашивали? – Мэри поднимается вслед за мной. – Я с ним не знакома.
– Ты лжешь! Он был здесь и вчера вечером, и на прошлой неделе...
– Успокойся! – Она подходит ближе, хочет взять меня за руку.
– Не трогай меня!
– Хорошо, не буду. Давай присядем и поговорим. В чем ты меня обвиняешь, я понятия не имею, но, честное слово, Эйдена здесь нет.
Я отворачиваюсь и что есть силы толкаю ближайшую дверь – она аж о стену ударяется. За дверью ванная, совсем крошечная. Эйдена нет. Над унитазом сушильный шкаф. Полотенца, простыни, наволочки... Вскоре шкаф пустеет.
Ничего...
– Где он? – снова спрашиваю я.
– Эйдена здесь нет. Давай спустимся на первый этаж и поговорим. Я-то надеялась, ты кое-что мне принесла. – Мэри делает жест, будто что-то пишет.
Я впиваюсь взглядом в следующую дверь, которую она загораживает корпусом.
– Прочь с дороги! Эйден там, да? Он там со всеми картинами?
Мэри уже не улыбается, а надменно поджимает губы.
– Твоего Эйдена здесь нет, только на слово ты мне не поверишь. Что же, убедись сама! Я буду внизу. Как закончишь, поговорим.
Ладно, от Мэри я избавилась, теперь все хорошенько обыскать! В первой же спальне я распахиваю шкафы, выдвигаю ящики, вываливаю их содержимое на пол. Складывать обратно и не думаю: пусть хозяйка этим озаботится! Напоследок отодвигаю дырявую штору – ничего. В спальне нет ни Эйдена, ни его вещей.
«Вдруг ты ошибаешься?» – шепчет внутренний голос.
Дверь в следующую комнату до конца не открывается, мешают картины Мэри, протискиваюсь туда бочком. Внизу ревет музыка. «Переживу! Переживу!» – твердят визгливые голоса. Это любимая песня Мэри, похоже, ничего другого она не слушает. Пахнет табачным дымом... Ясно, Мэри курит на кухне и ждет, когда я спущусь и признаю поражение.
В спальне с окнами на Мегсон-Кресент картин заметно прибавилось. В этой комнате прятаться удобнее всего! Одну за другой я переношу картины в спальню Мэри. Она меня явно слышит, но остановить не пытается.
Спальня Мэри быстро превращается в склад. Картинами завалены и кровать, и пол, и все вокруг. Куда теперь носить? В ванную?
Руки гудят, но я не сдамся, хотя и понимаю: Эйдена здесь нет.
Заметив знакомое слово, написанное черным маркером на тыльной стороне одной из картин, останавливаюсь. «Бландфорд».
«Аббертон», «Бландфорд», «Гондри», «Дарвилл»...
Страшно прикасаться к картине, но я поворачиваю ее лицом к себе. По коже ползут мурашки. Работа неокончена, хотя Мэри написала достаточно, чтобы провести параллель. Очертания человеческой фигуры, мужской или женской – не определишь. Вот голова, плечи... На сей раз внутри контура пусто. Зато есть фон – спальня, та самая, в которой я сейчас нахожусь. Сомнений нет: шторы и обои те же, лишь стопки картин не изображены. Вместо них двуспальная кровать, рядом стул. На стуле стеклянная пепельница, а над ней рука с сигаретой, готовая стряхнуть пепел.
...«Марджерисон», «Родуэлл», «Уиндес», «Хиткот», «Элстоу».
Эйден не ошибся: «Аббертон» – первая картина серии, а неоконченный «Бландфорд» – вторая. Значит, Мэри работает над второй картиной из девяти.
Голова идет кругом, перед глазами все плывет. Нет, бояться нечего. Просто тайное становится явным. Я выбью из Мэри объяснение. Эйден откуда-то знал имена этих девятерых. Кто они?
Уже на пороге комнаты я замечаю металлическую ручку рядом с картиной, изображающей высокое здание в готически-вампирском стиле – высокое, тонкое, с остроконечной крышей и квадратной башней сбоку. Без единого окна, оно напоминает готовую к старту ракету.
За картиной в стене маленькая деревянная дверь – обычный шкафчик, в который Эйдену точно не поместиться. Зато на полу... на полу тыльной стороной вверх лежит картина с ярлыком на багете.
Наклонившись, я облегченно выдыхаю: картина называется не «Гондри» и не «Дарвилл», а женским именем – «Марта Вайерс».
Я переворачиваю картину и тотчас роняю, словно обжегшись. Чувство такое, будто я уже не хозяйка собственной жизни, будто оказалась в центре тщательно продуманного кем-то кошмара и он все глубже меня засасывает.
Передо мной портрет молодой женщины с петлей на шее. В жизни не видела ничего ужаснее! Это не тело, а лишь его изображение, но какая разница? Мэри – гениальная художница! Я не знакома, вернее, не была знакома с Мартой Вайерс, но физически ощущаю ее присутствие.
Шершавая, местами ветхая веревка впилась в нежную шею. Глаза с лилово-серыми белками вылезли из орбит, язык вывалился, вокруг рта темные синяки, под нижней губой белая корка.
Запах табака усиливается. Мэри!
– Вижу, ты встретилась с Мартой...
