За дверью раздались шаги, там кто-то испуганно завозился. Дверь, впрочем, так и осталась закрыта.
— Послушайте! Я голоден. Слышите? Принесите что-нибудь поесть! И пить!
Шаги удалились. Что же, будем надеяться, что я буду услышан и меня не заморят голодом!
Когда сидишь в камере, особенно в холодной и без хорошего окна, чувство времени притупляется. Я не могу сказать, сколько пришлось мне ждать, но, когда солнце уже клонилось к закату и окрасило в красный цвет потолок над дверью, кто-то зашёл в камеру. И внёс с собой изумительный аромат жареного мяса.
Я обернулся и вскочил с нар. Это был наш жрец, Трубадур. За ним пара служек вкатили небольшой столик-этажерку, на котором дымилась целая запеченная курица, пара вареных картофелин и свежие овощи. Венчала это великолепие запотевшая бутыль с неизвестным мне содержимым.
— Пир Богов! — крикнул я и направился к гостю, отчего жрец попятился обратно, — Нет, нет! Я не нападу на Вас, клянусь!
— Ну, если только клянёшься, — неуверенно пробормотал Трубадур, закрывая за собой дверь.
С той стороны громко лязгнул запор, но мне было не до таких условностей. Жрец подтолкнул ко мне столик и подпёр собой дверь:
— Приятного аппетита!
— А Вы, Ваше Благородие, разделите ли Вы со мной трапезу?
— Нет, спасибо. Я не голоден. Кушай! — ответил мне тот, не двинувшись с места.
Нужно ли говорить, что я накинулся на еду, разрывая курицу, словно лев? Я расправился с её половиной за считанные секунды, затем, немного устыдившись своих амбиций, вытер руки о полотенце и принюхался к горлышку бутылки.
— Пиво, вкусное свежее пиво, — прокомментировал жрец, — Пей!
Я не заставил упрашивать себя дважды. Пиво было словно божественный нектар, и я остановился только тогда, когда в бутыли оставалось всего несколько глотков. Отдуваясь, я вдруг рыгнул и стыдливо прикрыл рот. Как не странно, именно в этот момент жрец немного расслабился и, не отрывая впрочем взгляда от меня и лежащего рядом со мной Зерна, прошёл к нарам:
— Ты позволишь присесть?
— Угу-м! — ответил я, жестикулируя куриным бедром.
Следующие несколько минут прошли в молчании. Я, немного снизив обороты, слопал картошку и зелень, после чего тщательно обглодал кости от курицы и, подняв бутыль вверх, продекламировал:
— Что за вина, что за явства! Унести бы всё с собой! Пусть казнят меня не часто, — Кормят просто на убой[2]!
И допил остатки пива одним залпом.
Трубадур за все это время не промолвил ни слова, хотя стихи, вроде бы, тронули его, и он решился:
— Ну что, утолил голод?
— О да! Благодарю! Чувствую, что жизнь налаживается!
Жрец, сам будучи непрочь выпить, покивал:
— Ничего нет лучше, если ты голоден — и тебя покормили, ты жаждал — а тебя напоили.
Мы немного помолчали, затем жрец осторожно коснулся Зерна пальцем и спросил:
— Могу ли я забрать его?
— И опять оставите меня в полном одиночестве? — сокрушенно спросил я.
— Мне сказали… Что ты с ним разговаривал?
— Ну, а с кем же мне ещё здесь разговаривать? — демонстративно разведя руки, ответил ему.
Трубадур немного помолчал, после чего придвинулся ко мне и зашептал:
— Если Вам что-нибудь понадобится, зовите сразу меня. Требуйте пива — пусть это станет условным словом, хорошо, мой Повелитель?
— Хорошо, — немного обалдевший от резкой смены настроения, ответил ему я.
И тут жрец внезапно схватил меня за руку, поцеловал её и так же быстро отодвинулся обратно, громко крикнув:
— Ты — исчадие ада, и пусть тебя сожрут Небесные Орлы!
С этими словами он решительно вскочил и, толкая перед собой опустошенный стол, подошёл к двери и забарабанил в неё. И, уже выходя из камеры, он краем губы улыбнулся мне и подмигнул, после чего с оскорбленной физиономией вышел вон, забрав с собой охранников.
Что за дурдом!