Тем более, когда Рома вообще ни капли спиртного в рот не взял, как-то даже неловко хлестать шампанское бокалами. Хотя и выпила всего полтора, надо завязывать.
– Ничего, не обращай внимания.
– Снова пытаешься меня обмануть, – хмыкает, а я качаю головой, и волосы падают на лицо, даря иллюзию, что за ними можно спрятаться от всего на свете. – Вся напряглась, зажалась, пальцы вон аж побелели. Я всё вижу.
Видит он, пфф!
Я перевожу взгляд на свои руки, которыми обхватила бокал на тонкой ножке, а они и правда, слишком крепко вцепились в хрусталь, хотя я сама этого даже не чувствую. Чёрт, совсем же не хотела думать о домашних, убеждала себя все эти дни, что всё в порядке, но сердце так сильно ноет, что больно дышать.
Рома, словно лучше меня самой понимает мое состояние, резко поднимается на ноги и, нахмурившись, ведёт куда-то за собой. Ваня лишь пожимает плечами, настраивая стереосистему на нужную волну, наверняка уже привычный к выходкам своего лучшего друга. Я же, так и не выпустив проклятый бокал из рук, торопливо перебираю ногами. Стараюсь не отставать и не свалиться, настолько широкий у Ромы шаг. Он вообще очень стремительный, точно ветер над степью.
Миновав широкий коридор и просторную прихожую, Рома толкает входную дверь, и мы оказываемся во дворе, где между ветвями высокого кипариса запутался ветер. Хорошо, что в доме Боголюбова не принято разуваться, иначе босиком бы сейчас осталась.
Я не знаю, зачем мы здесь, но ночь такая тихая, а воздух такой чистый, что совсем немножечко, но успокаиваюсь. Нет уж, я не стану плакать, потому что в моей семье всем надоела. Я начну новую жизнь, в которой буду помнить в первую очередь о себе, а не о потребностях той, что почти меня ненавидит. Хватит. Завтра же займусь поисками квартиры, а домой больше ни ногой. Даже вещи забирать не стану, новые куплю.
– Присаживайся, – приказывает Рома, подталкивая меня к белоснежным уличным качелям, и я почти падаю на попу, удерживая бокал на весу. Мне вообще кажется, что он врос в мою руку. – Что случилось? О чём ты думаешь?
Господи, и откуда в нём столько энергии и настойчивости? Прёт буром, не отделаться. Но я не хочу ему жаловаться, не хочу прибавлять ещё и своих проблем – ему и так, есть о чём беспокоиться.
– Ничего, всё нормально, – решительно заявляю, насупившись.
Рома присаживается на корточки напротив, обхватывает мои колени руками и смотрит прямо в душу.
– Никогда мне не ври, договорились? Терпеть этого не могу.
– Я не вру. Всё хорошо, просто… взгрустнулось. Может же быть такое? Или я обязана всегда ходить весёлой и улыбаться? У меня не может быть поводов для печали?
Понимаю, что зря завожусь, но я так боюсь озвучивать свои мысли, потому что стоит начать говорить об этом, уверена – расплачусь, а мужчины не так чтобы любители женских слёз. Да и самой неприятно сидеть перед Литвиновым с распухшим красным носом и мотать слёзы на кулак.
– Ну, снежная королева, чего нос повесила? – проводит пальцами вверх по моей руке, и мурашки вприпрыжку скачут за его движением, разлетаясь огненными искрами вокруг.
– Ничего… просто… ай, глупости, – отмахиваюсь, и остатки шампанского чудом не выливаются Роме на голову.
Вздрагиваю, когда он касается губами тыльной стороны моей ладони, чертит след горячим языком на внутренней стороне запястья, обжигая этой лаской. А я уже думать ни о чём другом не могу, кроме его манипуляций, от которых внизу живота тугой клубок сворачивается.
Пытаюсь теснее сжать бёдра, чтобы хоть немного унять жар, но Рома не даёт – наоборот шире разводит мои ноги в стороны.
– Так и будешь с бокалом обниматься или всё-таки оставишь его в покое?
Одним глотком допиваю до дна и, не зная, куда деть пустую тару, кладу бокал куда-то в мягкую траву. Просто отбрасываю, надеясь, что дорогущий хрусталь не рассыплется на мелкие осколки.
– Знаешь, я, когда злой или расстроенный, трахаюсь как-то особенно упоительно, – заявляет, и лукавая улыбка расцветает на его губах.
– Пошляк, – прыскаю от смеха, а сама теснее прижимаюсь к нему.
Качели двигаются подо мной, и я хвастаюсь руками за перекладины, чтобы не потерять хоть какой-то ориентир и точку опоры. Потому что Рома подаётся вперёд и жарко целует в губы. Всё-таки есть много плюсов в том, что он такой высокий.
На улице темно, во дворе тихо, а мы целуемся так самозабвенно, словно делаем это в последний раз в жизни. На второй план отходят все переживания, и значимым остаётся лишь этот момент и этот поцелуй. Вот бы он никогда не заканчивался.
Я обхватываю шею Литвинова, а он возвращает мои руки на место, заставляя крепко держаться.
– Ты так удобно оделась, – замечает, прикусывая мочку моего уха. Вот, нашёл же мою эрогенную зону и пользуется этим, негодяй, связно думать мешает.
– Для чего удобно? – задыхаюсь, понимая, что ещё немного и наброшусь на Рому прямо здесь и сейчас.
– Для кое-чего интересного, – хмыкает, в мгновение ока оказываясь у моих всё ещё разведённых в стороны ног. – Тебе понравится, уверен.
