— Дядечка, родной, нам же три надо! — взмолился Лешка.
— Не-е ммо-огу-у, — отчего-то заикаясь, сказал Федулин. — Мме-е-шок у Со-о-рокина попросим… Все! Мария, скатай с хлопцами к Сорокину. — И начал писать ему записку.
…Часа через полтора показалась полуторка, которая ездила к Сорокину. В кузове торчала голова Лешки. Колька и Мотька, накормленные, дожидались возле конторы. Два мешка пшеницы стояли тут же, на крыльце, — были насыпаны под самые завязки. Полуторка начала подгоняться задом к крыльцу. Лешка кубарем на ходу выкатился из полуторки, шепнул Кольке:
— Агромадный мех привезли. Без слова. И накормили. Дядька знаешь какой!..
— А мы у Федулина пожрали, — сказал Колька.
Вскоре полуторка с пшеницей и ребятами, бренча и подпрыгивая, потихоньку начала подходить к сортировочной.
Тут вообще было невозможно разобраться: дымя, шли туда и сюда паровозы, тянулись открытые платформы с пушками и танками, и всюду сидели, стояли, бегали солдаты и орали мешочники. Возле столба шофер полуторки сложил мешки и, уезжая, подмигнул Лешке, посоветовал:
— Бери на слезу коменданта. Иначе не возьмут.
На кирпичном двухэтажном здании висела написанная красной краской табличка: «Вокзал». На грязной лестнице пахло табаком и порохом. Заглянули в одну дверь — народ, в другую — тоже. За третьей сидел седой горбоносый полковник, а около стола стояли навытяжку майор и капитан. Над головой полковника висела огромная карта, утыканная красными стрелами. Стрелы с разных сторон тянулись к слову «Берлин». «Вроде полковник не злой», — отметил про себя Лешка.
Полковник спросил:
— Какое дело?
Лешка объяснил ему и толкнул в бок Мотьку. Она и без того все расширяла свои глазищи, и в них уже начали копиться чистые, как роса, слезы. Мотька вдруг так заревела, что военные, глядя на нее, заложили ладонями уши.
— Не реви, мы сознательные, — подобрел полковник и что-то тихо произнес на ухо наклонившемуся над столом майору. Майор усмехнулся и, разглядывая ребят, спросил:
— Вам на запад или на восток?
— На восток, — сказал Лешка.
— Топайте за мной, — сказал майор.
— Будете на довольствии стоять, — сказал Кривоногий сержант лет сорока пяти и кивнул на кухню, которая дымила посреди эшелона.
— У нас документа нету, — нахмурился Лешка.
— Так дадут. Скажи — от Трефы.
Колька не понял, спросил:
— А это чего — трефа? Карта игральная?
Кривоногий покачал головой и произнес оскорбленно:
— Чего… Трефа — это я. Темнота!
Он куда-то пошел, приплясывая ногами.
Мотька уже сидела в вагоне с мешками пшеницы — их втащили туда бойцы — и радостно сверкала глазищами.
— Мальчишки, идите сюда, тут тепло, — сонно пролепетала она.
Вагон был странный: половина завалена тюками с обмундированием, в другой половине, за дверью, гудела печка и слышался шум голосов. Изредка через первую половину проходил какой-нибудь боец и, глядя на ребят, произносил что-либо ободряющее.
Лешка сразу же приказал Мотьке:
— Высовывайся. Нюхай ветер. Как запахнет кухней, едой, так и скажи.
Мотька нанюхалась ветра пополам с дымом и спустя немного сказала:
— Пахнет вроде…
Лешка высунул наружу лицо, задвигал ноздрями: пахло. Сказал:
— Ужин готов. Как станем — так пойду.
Из заросших кустарником низин натекали сумерки. Зажглась первая звезда — закачалась, как фонарик. Кругом за вагоном стояла глубокая тишина. Колеса тукали: «Домой, домой».
В лесу, на маленьком полустанке, эшелон остановился. Бойцы загремели котелками и начали прыгать в снег. Лешка тоже побежал вместе со всеми. Возле кухни уже загибалась очередь. Лешка деловито пристроился и стал глядеть в небо — ему не нравился один черный, с усиками, солдат, который сердито все ловил глаза Лешки.
— Черт их знает, лезут тебе в котелок, — сказал с усиками и все цеплялся за Лешкины глаза.
Лешка почувствовал, как понемногу его оттирают. Он нагнулся, пролез между ногами, уперся головой в пышущий, вкусно пахнувший черный котел.
Повар, рыжий дядя в белом колпаке, взглянул на Лешкины руки: они были пустые.
— Мы на довольствии, — сказал торопливо Лешка. — Трефа приказал.
Сзади, за спиной, добродушно гоготали.
— В подол я тебе, что ли? — ухмыльнулся рыжий. — Хотя постой… У меня чугунок есть. На сколько?
— На троих.
— Вали побольше! — поддержали сзади.
— Свои люди — сочтемся.
— Война, сволочь!.. — выругался кто-то сквозь зубы.
— Об том-то и речь, — подытожил Лешка.
Чугунок с кашей Лешка понес на вытянутых руках к своим.
Поели. Повеселели. Темнота пугливо придвинулась ближе, замутила холмы, кустарники, только еще маленько светлело над лесом, как все равно из склянки плескали голубой водой. Мир казался добрей — Лешка даже поправил полушубок на уснувшей Мотьке.
Лешка пошевелил спросонья губами, потянулся и сел.
В окошке синело — видно, занималось утро.
Непонятно было: то ли он лежит в хате на печке, то ли еще где… На перевернутом вверх дном чугунке, из которого ели кашу, сидел и курил Трефа. Автомат стоял у него промежду ног, как лопата.
— Станцию не прокатили? — спросил Трефа.
— А какая была?.. — спросил Лешка.
— Соболевка, кажись. Политрук говорил. Об вас беспокоился.
— Не. Наша Лопатино. Теперь скоро.
— Разорили вас?
