— Жизни ж никакой нету!
— Земля, гляди, отощала?
Лешка почесал в голове:
— Какой разговор!
— А пожечено хат много?
— Одни трубы. Все пожгли… Ничего, начнем строиться. Лесов у нас много.
— А настроение? — Трефа трогал пальцами губы, лицо его было взволнованно, серьезно, с каким-то глубоким выражением, как будто он только что постиг таинственную мудрость жизни.
— Бабы терпят пока.
— А все ж? — пытал Трефа.
— Похоронка у кажной почти семьи. Мужчин многих побили. Старики с бабами да мы работаем. Тут и спрашивай.
Трефа показал кулак в сторону немцев, где еще грохотала война.
— Мракобесы! — гневно сказал он и замолчал надолго.
Мысли у Лешки были отрывистые, прыгали с одного на другое. А Трефа упорно, неотступно тянул одну мысль — о земле и хлебе. Лешка спросил:
— Вы еще Берлин не взяли?
— Покуда рано. Еще до него, до сволочи, идти сколько!
— Бо-ольшой небось? — протянул Лешка и загоревшимися глазами оглядел форму Трефы: самому хотелось туда, брать Берлин.
— Здоровый. Но ребята расколотят. Нас вот на восток кидают — там тоже зашевелились, гады. А так бы показали кузькину мать!.. — Трефа сломал в пальцах пустую спичечную коробку, сжал ее, пристукнул кулаком по коленке и встал.
— Эй вы, фараоны, Лопатино! — весело крикнул толстогубый старшина из двери, со второй половины вагона.
— Откуда знает, что наша станция? — удивился Лешка.
Трефа ухмыльнулся:
— Забыл полковника? Приказал доставить в полной сохранности.
— Чудно, — сказал Лешка и радостно засмеялся.
Мотька задвигалась, зашумела своей шубой.
— Уже наша, Леш?
Колька тер кулаком глаза, бормотал:
— Приснилось, будто я лезу по горе булок… Ерунда какая, скажи!
Вагон стал. Трефа и еще двое, покряхтывая, вытащили наружу мешки с пшеницей.
— Покуда, хлопцы. Счастливо вам, — сказал Трефа, потоптался, потрогал рукой шапку и прыгнул в вагон.
Солдаты махали шапками и руками и что-то кричали, но ветер рвал и относил их слова. Мокрый и сильный ветер пахнул оттаявшей земной горечью, летошней прелью, весной.
Эшелон, тяжело погромыхивая, быстро пропал в рассветных сумерках. Лешка постоял около мешков, растопырив руки, оглядел землю, сказал:
— Ждите тут. Транспорт пойду шукать. Ничего, приспособимся. Теперчи живы будем.
Из-за покалеченной снарядом липы, провисая чуть не до земли, ползла брюхатая дождевая туча.
В первых числах сентября пришлось мне охотиться на куропаток. Погода стояла устойчивая, ясная; с утра белые мелкие облака открывали бездонную лазурь неба; в прозрачном воздухе, серебрясь на косых лучах, плавала тонкая паутина; небо мягко, не имея четких очертаний, как бы трепещущим шелком опускалось на землю. Деревья еще не скидывали листа и только кое-где багрово-красный, кленовый, уже начинал обрываться. Березы, осины и орешники, еще не тронутые, излучали золотистое сияние. Жестяные листья осин, налитые у черенков буро-рудым цветом, тихо шевелились и шуршали на легком ветре. На полянах, в затишье, стоял недвижно пахучий прозрачный воздух; стало глуше и печальнее в мире; только лесные одинокие родники звенели в побуревшей траве. Над оврагами, над мелколесьем вставали сухие теплые туманы, и во всем этом привольном и добром свете чувствовалась та отрада и покой, какой устанавливается ранней осенью. Однако на четвертый день охоты, которая была успешной, погода резко изменилась. Мы начали подаваться на север.
В Жиздренском лесу начались обложные дожди. Какая уж тут охота? Я убил лишь тощего селезня. Чугунов, работник райплана, сказал, глядя в землю:
— Надо в Глотушино еще двинуть. Самое близкое…
Пошли в Глотушино. С кустов и деревьев струилась вода. Угрюмое, разорванное в клочья небо висело на макушках старых седых елей. Чугунов — коренастый, косолапый, угнув голову, двигался бесшумно, как приведение. Я с трудом поспевал за ним. Мы шли долго, а Глотушина все не было, все тянулся мокрый лес да изредка дорогу пересекали мрачные овраги.
— Левей бери, в Каменный Угол как бы не попасть, — произнес Чугунов озабоченно.
Каменный Угол — топкое, комариное болото. Мы взяли значительно левей, пошли по цепким кустарникам, вминая их в раскисшую землю. И, сколько ни шли, Глотушино как провалилось. Чугунов подумал, снова глядя в землю, сказал:
— Теперь, значит, правей надо.
Пошли правей. Не прошли и трехсот шагов, как Чугунов опять за старое:
— Левей бери.
Взяли левей. Покрутились по замкнутому кругу, уперлись в овраг. Чугунов поглядел в небо.
— Дрянь лето, — вздохнул он. — Атом действует, дери его маковку.
Чугунов прислушался к чему-то и побежал. Поддерживая руками полы, я кинулся за ним следом. Мы услышали треск падающего дерева. Звук, похожий на то, как плюхается в воду что-то огромное, замер в мокрой непроглядной тьме. В короткую, пугливую тишину вклеился быстрый встревоженный говор людей. Говор был смутен, его заглушил на редкость звонкий, высокий голос.
Чугунов приостановился, послушал и сказал:
— Егоркин. Это точно. Зацапал, видно: ловкачи лес воруют.
— Зачем?
