— Значит, и Федюшкина ты скинул? — начал опять Уставкин. — Так сказать, с высоты небес?
— Зачем? Я только начал. А кончали Климцов, Фокин.
— Много ж вам бегать пришлось? — спросил отсырелый голос. — Федюшкин увертливый был.
Потапов раздумчиво молчал.
— Выходит, из Первомайского совхоза тебя выгнали за этого Федюшкина?
— Нет, это я против Копыленко попер.
— Управляющего, что ль?
— Был, да сплыл. Сейчас на пенсии сидит, — сказал Потапов.
— Гляди, не на простой пенсии — на персональной? — предположил Уставкин и спросил: — Глебов, ты ведь с ним тоже тягался? За сено, кажется, а?
У Глебова отсырелый голос мгновенно приобрел железные нотки.
— Всем гадам гад! Моя племянница, женщина больная, детей полная комната, так он, колупни его под ребро, без сена ее оставил, коровенку нечем кормить.
— А люди принимали его за такого, ну… ну как бы это? — запамятовал Уставкин.
— За партийного, — подсказал Глебов.
— Вот-вот.
— Подзагнился, как все равно речка у берега. На быстрине крутит дай боже, а у берега — тина, ряска, пальцем не проткнешь… — Услышав шаги, Уставкин кашлянул и оглянулся на Потапова. Тот улыбнулся.
— Испугался?
— Показалось, будто чужой кто идет. А баба твоя, чай, замерзнет…
— Снесет, она у меня привычная.
— А все ж, Михаил, ей, гляди, надоело за тобой мотаться. За год, наверно, два местожительства сменял?
— Три. Но дело не в том. Дело в прынципе…
На возу заплакал ребенок. Глотка у него была сильная и крепкая; Глебов, видимо, в восхищении слушал его.
— В меня пацан, горластый, — гордо сказал Потапов и беззаботно, по-мальчишески рассмеялся.
— Вот я и говорю: тяжело с тобой бабе…
— И за таким бегает.
— А ты, Мишка, ить весь — косточка в косточку — в батю. Батя-то тоже такой был, передвижник, — припомнил Уставкин. — Я вот, к примеру, всю жизнь мечтал иметь детей, а, видишь, один как пень остался. У человека не должен род погибать. Ах, прости боже, прости ты меня, господи, значит, ослаб я, как мужик. — Он страстно вздохнул и опечалился. — Хотя, с другой стороны, с детками тоже не всегда мед. У меня вон сусед бежал от этого самого лучезарного ихнего счастья — даже адреса деткам не оставил. Как Лев Толстой. — Он помолчал и затем спросил: — Парнишка-то, видать, в тебя? Ишь, глотку дерет. Ишь, накручивает, родной!
— Ясно, одна кровь, — поддакнул Глебов.
Ребенок на возу умолк. Явственней и скуляще послышался посвист ветра в кустах да на другом берегу, где-то далеко, тоненько и зазывно всхлипывала гармонь.
— Паромщик гуляет? — раздраженно спросил Уставкин.
— А то нет, я же сказал, — ответил Глебов. — Пир горой: комсомольско-молодежная свадьба.
— Напридумать разного рожна можно, — осуждающе сказал Уставкин. — Раньше без комсомола в церкви венчались, а семья дай боже держалась.
— На религии? Ненадежная, папаша, держава! — Потапов громко и независимо рассмеялся и нетерпеливо, захрустев суставами, встал.
— Ненадежная!.. Я со своей бабой сорок лет живу. И без трагедий, без разных там фихи-михи.
Опять голосисто залился ребенок.
Потапов с тревогой в голосе спросил в темноту:
— Галина, чего он?
— А я знаю? Замерз, наверно! — крикнул с воза мягкий грудной голос и запричитал: — Ох, горюшко ты мое…
Легко оторвавшись от земли, Потапов подбежал к возу.
Глебов, посмеиваясь, заметил:
— Огненный парень.
— А счастья ему не будет. Поверь, Иван, слову — не будет счастья, — убежденно сказал Уставкин. — Дорожка ему, вишь, батина.
— Счастье, брат, тоже разное.
— Без угла какое, Ваня, счастье? По морям, по волнам. Только жизнь-то не песенка.
Глебов начал шарить в карманах курево. Не найдя, тактично покашляв, спросил у меня:
— Не угостите, извиняюсь?
Я протянул Глебову пачку сигарет. Уставкин тоже потянулся к пачке, и они задымили. Становилось холодно. С реки ползла едкая по ранней весне сырость.
Пахло невыветрившейся за зиму горечью оттаявшей полыни — невнятно и грустно. Звезд и луны не было видно, тучи придавили берег, и в темноте, за кустами, урчала полая вода, опадая, должно быть. Уставкин и Глебов заговорили про посевную, а я, уткнувшись в воротник, начал дремать. Такая зябкая дремь напала.
Послышались сильные быстрые шаги, подошел Потапов, попрыгал на месте, и, шевеля руками, присел.
— Угомонился ребенок-то? — спросил Уставкин.
— Заснул.
— Не простудили бы вы его, Михаил, — сказал Глебов.
— А что было делать? — невесело спросил Потапов.
— Обождал бы малость. Пока половодье схлынет.
— Что ж, я без дела посевную должен сидеть?
— Тоже верно, — сказал Уставкин. — При такой вражде с председателем оставаться в нашем колхозе нельзя. Мартынов насядет, добра не жди.
— Ну и отъезд тоже победа не блестящая, — возразил Глебов раздумчиво. — Скорей даже поражение.
— Ничего. Я его и из Роговского совхоза достану, — тихо, но со скрытой силой пообещал Потапов. — Борьба не кончилась. Временное затишье.
— У Мартынова, слышал, и в области рука своя есть, — предупредил Уставкин.
Потапов долго молчал, охватив худые колени руками, думал о чем-то.
— И до той руки доберемся, — пообещал он, смял в кулаке кепку и натянул ее до самых ушей.
