— Бери молот. Делай грани. Это брус под сеялку. Что у семенных карманов. Дошло? — спросил скептически Дергачев.
— Тоже наука! — вставил Егор Федорович насмешливым тоном, однако в голос закралась неуверенность: сможет ли?
— Ага. Дошло. — Испытывая зуд в руках, Петр обжал ладонями углисто-черную и толстую ручку молота, шагнул к наковальне.
— Расставь ноги! — приказал Дергачев. — Еще шире. Так. Держи, Митька, крепче. Ну, лупи!
Петр ударил. Молот пошел куда-то вбок, едва сбив белую, как снег, окалину, сила тяжести потянула Петра, и он, напрягшись, еле удержал страшно дрожащую, словно заколотившуюся в ознобе ручку.
Егор Федорович, вытянув горбоносое лицо и оглаживая рукой быстро бегающий по шее кадык, так и впился глазами в широкую сыновью спину. Где-то за спиной тактично, выжидательно сопел Тихон.
— Делай пружинистую оттяжку, легче пускай руки! — по-деловому строго приказал Дергачев.
— Дядя, не спешите, — сказал, в свою очередь, Митька.
«Не везде силен твой сынок!» — со злорадством ответил про себя Тихон.
Ударил еще раз. Опять неудачно. Трещали, сыпались хлопья окалины. «Врешь, возьму я ее!» — упрямо подумал Петр и, приладившись, стал бить по брусу.
Теперь молот не лихорадило и не вело набок, и под ним уже не шипело, а мягко и податливо плющился раскаленный металл. «А-а-хх, а-хх!» — разносилось по кузнице.
Теперь в Петре играл и как-то пел каждый мускул, и он легко, точно играючи, клал молот, чувствуя свою власть над сталью. С лица Тихона сползла улыбочка. Оно все больше и больше вытягивалось.
— Хватит, Петька, — остановил Дергачев, энергично перехватил щипцы у Митьки, и болванка, минуту назад бесформенная, а теперь с четкими гранями и вмятостями, скользнула в железную бочку с водой. — Вижу: можешь! — похвалил он.
— Масштаб! — радостно поглядывая на Тихона, сказал Егор Федорович.
— Личность, — промямлил Тихон.
— Спасибо, Семен, заходи. Соскучился я по всех вас! — с хрустом потягиваясь, сказал Петр.
— Зайду, дюже интересно узнать, какой ты стал, — просто отозвался Дергачев.
Петр пошел к телеге. Егор Федорович а Тихон в отдалении последовали за ним. Подвернули к просторной пятистенной избе. Пять окон в белых резных наличниках, новое крыльцо, добротный сарай с тяжелым черным замком на двери, щеповая крыша… А кругом были избы старые, с соломенными крышами, местами уже совсем сгнившими.
«На мои деньги все, — прикидывал Петр. — Значит, в колхозе худо дело со строительством».
За плетнями и заборами, как подсолнухи, закачались женские головы. Высыпали ребятишки. В деревне, если приезжает городской, всегда так встречают.
«Минута, какую ждал всю жизнь!» — с замирающим сердцем подумал Егор Федорович, бросая кругом независимые взгляды.
— Стой! Приехали! — громко крикнул Егор Федорович, оглядываясь с улыбкой.
Быстро, молодо он спрыгнул с телеги, потянул из сена большой кожаный чемодан.
Петр разминался возле телеги. Кто-то вскрикнул на ступеньках крыльца. Петр увидел все проясненное, залучившееся лицо матери и шагнул ей навстречу.
Но тут же, откуда-то сбоку, на него налетели и затормошили чьи-то, все в атласном золотистом загаре руки.
Петр увидел у самых своих глаз большие, в коротких палевых ресничках глаза, налитые чистой синевой.
— Братушка приехал! Ой, братушка приехал! — любовно-ласково, и по-девичьи бездумно взвизгивала Наташа, прыгая на одной ноге вокруг Петра и целуя его лицо.
— Будет тебе, Наташка, — проворчал Егор Федорович, хороня в усах довольную усмешку. — Бери чемодан. В дом тащи его.
— Боже мой, сестреночка, как ты выросла! — уже не в силах отбиваться, смеялся Петр.
— Ух, как же мы тебя ждали! — Блестя глазами, Наташа потерлась щекой о плечо брата и потянула его к крыльцу.
Мать подошла бесшумно, протянула руки к лицу Петра, наклонила его голову и, чинно сжав губы, поцеловала в лоб.
— Ехал-то хорошо, Петя? — спросила она певуче.
— Очень хорошо, мама, — сказал Петр, с нежностью расправляя складочки на ее темной, с белым горошком кофте.
— Большой какой стал! — сказала она, любуясь им.
— Ну я поехал, что ль? — нетерпеливо и завистливо сказал Тихон.
— Распряги кобылу, — сказал Егор Федорович.
— Распрягу. — Тихон вопросительно кивнул на Петра, но Егор Федорович коротко бросил:
— Знаю.
В доме было четыре просторные, чистые и очень светлые комнаты. Едва Петр переступил порог, как вспомнил далекую, полузабытую пору детства. Он стоял посреди кухни и смущенно поглядывал на свои запыленные ботинки. От чистых желтых полов тянуло прохладой. На них лежали свежие бордовые половички. На окнах — несчетное количество простеньких цветов, названия которых он уже и не помнил.; Вся правая стена была завешана фотографиями, а левая поблескивала гладким и пахучим деревом. Вдоль стен не было заветных старинных лавок, сопутствовавших, из века в век русской избе: стояли красные пузатые стулья. В доме вообще ничего не было старого. Старой, пожалуй, была только лампадка, висевшая в углу другой, спальной комнаты. Синий, призрачный огонек ее пугливо вздрагивал. Петру он показался удушливым.
Егор Федорович, перехватив взгляд сына, коротко пояснил:
— Пережиток.
