— Я тебя вчера во сне видела,! — крикнула Наташа от печи, где что-то сладко зашипело.
— Десятилетку в будущем году кончит… — Егор Федорович подсел ближе к сыну, вытащил красный, потертый на изгибах кисет, развернул его, нащупал пальцами щепоть табаку. — Вся надежда на тебя, Петр, ты ее должен в институт пристроить. Девчонка, скажу, тебе, с понятием.
— Ладно. Там будет видно, — сказал Петр.
Принесли на стол самовар, и он зафыркал веселыми струйками пара. Мать бесшумно расставляла посуду. Петр вынимал из чемодана подарки. На плечи матери он накинул тяжелую темную шаль. Наташке протянул крошечные золотые часики ромбиком. Сильно побледнев от волнения, она изумленно и долго, разглядывала их на свет и, не выдержав, взвизгнула от радости, выбежала на улицу.
Подарком Егору Федоровичу оказался новенький, янтарно отсвечивающий рубанок.
Тронув пальцем лезвие, старик поднес рубанок к глазам, еще раз тронул, пристукнул по нему ногтем и сказал, сильно запинаясь:
— Ублажил. Буду век помнить, сынок. Первейшая вещь!
Он тут же торопливо сходил на улицу, вернулся с шелестящей, остро пахнущей белой стружкой, накрутил ее на палец и сказал дрогнувшим голосом:
— Огонь, а не струмент! — Повернулся к печи и крикнул так, что дрогнули стекла: — Жил в столице и не забыл, а?!
Выпили по первой рюмке. Егор Федорович похлопывал сына по колену:
— Рад я, что ты приехал. Дюже рад. Давно в гости ждали. Эх, Петр!
Петр оглядел стол:
— А что, в деревне тоже жить можно?
— Можно, — сказал Егор Федорович.
С хрустом разжевывая огурец, спросил:
— К нам надолго? Поживешь?
Петр не ответил и потянулся к кисету, спросил:
— Свой самосад?
— Табачок-то? Свой. Я его каждый год сею. Нужная вещь.
Помолчали. За окном, через пыльную знойную улицу, ложились смутные вечерние тени. А на другой стороне реки еще ярко, красно горели окна от заката. Петр отвернулся от окна. В доме рождались странные и милые его сердцу звуки: за печью звонкой скороговоркой заговорил сверчок; под покрывалом возле стены тягуче-шепеляво всходило тесто.
Лицо Егора Федоровича закраснело широкими пятнами. Он закружил возле стола — его так и распирало что-то.
— Ты один на большой дороге стоишь, Петр! — воскликнул он горделиво. — Кругом тут шантрапа, а у тебя слава. В ученые вымахал, и за то, сынок, отцовское спасибо тебе! — Егор Федорович низко наклонил голову, затем снова подсел к сыну и налил по другой рюмке. — Ну крой!
Мать засморкалась в фартук.
— Да, Петр, — снова начал с подъемом Егор Федорович. — Когда еще маленький ты был, я уже видел: ты в мазут и в навоз не пойдешь. Нет и нет! Тебе другая дорога намечена. Вот как!
— Батя, — сказал Петр, просветленно глядя в глаза отца.
Тот наклонил голову:
— А-а?
— Понимаешь, дело какое… Я не в гости приехал. Насовсем я к вам. Жить.
— Шутник ты!
— Батя, я серьезно.
Старик крякнул. Поднял брови, набычив шею, спросил в упор:
— То исть?
Петр поднялся из-за стола, вынул из кармана сложенный лист бумаги и протянул его отцу.
— Жить буду, работать. Вот мой документ.
Егор Федорович некоторое время подержал лист на ладони, точно взвешивая силу заключенных в ней слов, торопливо накинул на нос очки, впился в строчки суженными зрачками и вдруг поверил, сгорбился и стих. Усы и брови потянулись книзу, лицо посерело.
А на губах еще играла давешняя улыбка.
Мать уронила тарелку.
— Значит, жить к нам? — тихо спросил старик.
— Да. Буду работать председателем колхоза. Если изберете.
— Так, так. По охотке ай по приказу?
— Я член партии, отец. Но, если хочешь знать, заявление написал по личной инициативе, по твердому убеждению, что должен работать в деревне. Я вырос здесь. На здешней земле ходить учился. Это ты должен понять. Всегда меня тянула родная сторона, и я ее не забыл. Это дело решенное. Жена приедет вслед за мной. Так надо, батя. У меня уже седая голова, а жизнь не ждет.
— Так. Понадеялся на трудодень, сынок? Или, рассчитываешь, тебе городскую зарплату положат?
— На трудодень рассчитываю.
Егор Федорович суетливо и жалко взмахнул руками.
— С чем тебя и поздравляю. — Он, как недавно, поклонился сыну в пояс: — Спасибочко тебе! Родительское!
— Не юродствуй, батя.
— Колхоз, выходит, станешь подымать? До передовых? — В голосе старика были и насмешка и боль.
— Постараюсь.
— А силенок хватит? Пуп не надорвешь? Много перебывало у нас таковских подымальщиков.
— Я, батя, ученый. Меня много и долго учили понимать землю. А у вас плохо растет хлеб. Как же я могу, образованный человек, сидеть в стороне? Да грош ломаный я стою, если мои теории останутся на бумаге. — Петр положил на колени большие упрямые ладони. На его лбу толстым жгутом вспухла вена. Откинул со лба волосы и еще горячей сказал: — Пойми: мои теории тут должны приложиться. Хлеб, батя, нельзя больше сеять без широкой грамоты. Точка! Старому больше не быть. Мы сдвинем этот мертвый камень. Будет тяжело — за советом приду. К тебе первому. Ты когда-то толковым был хозяином. Подскажешь.
Петр улыбнулся, подобрел лицом и попробовал обнять за плечи отца, но тот отодвинулся, резко отстранил его руки.
