Глеб — и сам такой, и весь род его такой. Они там все такие!
Дальше у них будут: междоусобица между его сыновьями после смерти Глеба во Владимирской тюрьме. Бойня, которую устроят его внуки на съезде в Исадах, пытаясь разделить наследство его сына Романа, умершего после освобождения оттуда же, из «Владимирского централа», закончившаяся гибелью шести из них. Сбежавший в Степь и сошедший там с ума после общения с Батыем — один из внуков-убийц.
Несчастливый род. Вздорный. Неадекватный. Гнилой.
Я не могу переубедить Калауза. Я не могу заставить его. Остаётся переменить. Тайно — чтобы ответки не прилетело, и быстро — хлеб нужен в два месяца.
Как?!
Война? — Невозможна.
Восстание? — Долго.
Заговор? — Долго, дорого, нереально.
Что остаётся? Потерпеть? Помолиться? «Господь поможет»?
Ну, мрут детишки. В святорусских душегубках. И прежде мёрли. И впредь мереть будут. «На всё воля божья». Чего ты, Ванька, дёргаешься? Поставь к чудотворной иконе свечку трёхпудовую. Глядь — и полегчало. И придёт к тебе умиление и благорастворение. И прослезишься ты. В радости воспарения.
А как вам такое:
«Господь слышит тех, кто кричит от ярости, а не от страха»
Я не кричу. Пока. Я просто громко думаю.
Воспоминание о Хасане ибн Саббахе заставило меня вспомнить об «индивидуальном терроре». Как о способе разрешения межгосударственных проблем.
Техники ибн Саббаха — не моё.
У него в основе — ложь. Обман его собственных людей. Убийство сподвижников. В ходе тех или иных «цирковых фокусов». Смертельное прыганье «верных» в пропасть. Чисто выпендривание перед гостями:
– А вот какие у меня шнурки дрессированные.
Я ценю своих людей. В них — кусочки моей души. Мне себя жалко. «Жаба» не позволяет использовать их жизни как расходный демонстрационный материал.
Я ж — гумнонист и общечеловек! Не могу смотреть на «своих людей» как на бумажные одноразовые салфетки.
Забавно. Получается, что попандопуло, «нелюдь» — более человек, чем мусульманский имам?
Ещё. Я — атеист. В душе. И старательно избегаю воспитания религиозного фанатизма в своих людях.
Мне это противно. Безусловная преданность — опасна. Для меня: я же знаю, что ошибаюсь. Имитация загробного блаженства — омерзительна.
«Лжа мне — заборонена».
Но кроме идеи бога у человека есть и другие смыслы. За которые стоит убивать и умирать.
Что, совесть только у Розенбаума?
Федаины ибн Саббаха были законченными эгоистами: цель — райское блаженство для себя лично, смерть — средство персональной скоростной доставки. Сравните с отечественным: «Умрём за други своя». Разница — в наличии совести? В ответственности перед остающимися?
Я не могу использовать идеологические методы «Старца Горы». Потому что они основаны на прямом обмане. Не годятся, частью, и тренировочные методики. Поскольку используют унижение.
А вот сам смысл…
По Мао — «огонь по штабам». Отстрел командиров на поле боя — азбука. Всякий феодал — воинский командир от рождения… «Переменить правителя»… Индивидуальный террор… Снайпер работает по ключевым персонажам… «Если враг не сдаётся — его уничтожают»… Методы-то можно использовать разные… Придумать новенькое, например…
На другой день выплатил рязанскому стольнику виру. Публично, чтобы дорогой не заныкал. Или — чтобы в Рязани не делали потом «большие глаза». Илья Муромец хмыкал рядом, в роли свидетеля.
Вы русских богатырей в качестве нотариусов — не использовали? — Зря. Мало того, что подтверждают, так ещё и при попытке опротестовать — бьют морду. За ущерб их богатырской чести.
Пришлось одежонку парадную надевать, Гнедка моего вычистили вплоть до заплетания лент в гриву.
Стольник рязанский кривился, но уровень вежества с моей стороны был явлен… приемлемый. Включая идиотские вопросы о здоровье светлого князя, его жены и детей, людей и скотов, пожелания процветания, милости божеской… и пр. с др.
Пришедший Аким… присутствовал. Пообщался с Софроном, удивился Гнедку в лентах, стольнику указал на упущения в форме одежды. Потом вернулись ко мне, и я услышал от него то, что и сам знал:
– Ваня, ведь хрень полная! Куда ты меня посылаешь?! На позор, на насмехание?! Ведь ни предложить чего, ни прижать как — у нас нечем. Всё что у нас есть — он сам взять может! Ты отдашь. Да ещё и с поклонами. Мыто — он поставит какое захочет. И ты — выплатишь. Людишек взятых… Кого захочет — запорет, кого — в холопы продаст на чужбину. Остальных, благодетель, мать его… Простит и осадит. Где-нить за Пронском. И мы ему ничем, никак…
