— Конечно, — продолжала Люба, — есть люди, у которых всего и запросов, что соленые грибочки. Или твои высокие материи. Я не хотела говорить… оказывается, вы все в отпуск уходите, когда начинаются самые заработки? То-то немцы потешаются над вами! Они-то не такие идейные, как вы, но зато знают, что им нужно.
Он догадался: Люба разговорилась с кем-нибудь из жен немецких лоцманов. Скорее всего с длинноногой и рыжей Гердой Берцель из Гамбурга. Больше не с кем. Немецкого и английского Люба не знает, а Герда отлично говорит по-русски.
Красивая баба. Только любит поболтать. А ее муженек — выпивоха; Храмцову доводилось бывать с ним в одной компании, и всякий раз кругленький Берцель, Помидор-Берцель напивался и затягивал одну и ту же песню:
Значит, это Герда наговорила ей! Очень хорошо! Конечно, Люба разевает рот, когда эта красотка в голубых шортах учит ее, как надо жить.
— Вот что, — зло сказал Храмцов. — Ты эти штучки брось. У них свои взгляды, у нас свои.
Люба засмеялась. Она ждала именно такого упрека. Конечно, раз западная немка — значит, бяка! Буржуазный образ мышления, и так далее, и тому подобное. А с кем прикажешь дружить? С дамами, которые могут носить розовые шапочки с зелеными туфлями? Или участвовать в самодеятельности? Или ходить в этот домашний кружок кройки и шитья?
Храмцов промолчал. «В конце концов, — подумал он, — я сам в чем-то виноват. Любка ошалела, попав сюда, ее захлестнули деньги и тряпки». Он еще помнил тот давний разговор о деньгах, когда испытал чувство стыда оттого, что не может дать больше. Все-таки он привез тогда Любе эти японские сеточки. Четыреста штук. Он не спрашивал, не интересовался, как она их продала и кому, но она сама сказала: «У нас теперь куча денег!» А на днях жена одного из лоцманов спросила его: «Почему ваша Люба не хочет заниматься с детьми?» (В Исмаилии была организована детская группа. С малышами занимались жены лоцманов.) Он ответил, что у Любы нет никаких педагогических талантов, она же всего-навсего медицинская сестра… И увидел грустную улыбку: «Все мы не Макаренки…» Он передал этот разговор Любе, она пожала плечами: «Им интересно — я им не мешаю, пусть тратят время по-своему». Потом села в машину и куда-то уехала…
Храмцов даже не заметил, как начало светать. Из темноты выступила серая лента шоссе, и он увидел две маленькие фигурки в отдалении — Митрич и Татьяна Тимофеевна. Тогда он вылез из машины и пошел им навстречу. Ему было нестерпимо трудно оставаться с Любой.
— Пропащие души, — проворчал он, встретившись с Ивановыми. — Я уж нервничать начал, куда вы девались.
— Там заправочная станция, — сказал Митрич. — Как-нибудь дотяну твою колымагу, а на станции есть механик. Что семейство — спит?
— Нет, — отвернувшись, ответил Храмцов.
Они стояли, как будто им не хотелось возвращаться к машинам, как будто ожидали чего-то от этого утра и дождались наконец…
Темнота рассеивалась быстро, и вот уже стали видны аккуратно обработанные гряды, подступающие к Александрийской дороге; глинобитные заборы; за ними высились острые, скошенные, как ласточкины крылья, паруса лодок. Там уже был Нил.
— Тише, — вдруг сказала Татьяна Тимофеевна.
Она отошла на несколько шагов и оглядывалась, словно хотела найти что-то в этой тишине. Паруса лодок начали быстро розоветь. Казалось, они накаляются от той жары, которая собирается над землей.
— Смотрите! — уже громко сказала Татьяна Тимофеевна.
Тогда Храмцов увидел стайку скворцов. Черные птицы стремительно пронеслись низко над землей и поднялись в воздух, став ослепительно вишневыми. Другая стайка присоединилась к ним, третья, а потом потянулись еще и еще, откуда-то с дальних полей из-за Нила, — и вот уже вишневая туча начала перемещаться над дорогой.
Туча все росла и росла. Скворцы словно бы оглядывали на прощание добрую египетскую землю, которая была их приютом несколько месяцев. А там, куда они улетали, домой, на родине своей и своих будущих птенцов, еще лежали снега, сотни и сотни километров покрытой снегом земли, и еще были голые подмосковные, рязанские, ярославские да вологодские березы, и еще была та скворешня — вспомнилось Храмцову — в садике перед управлением Балтийского пароходства…
Первым заторопился Митрич. Поехали, поехали. Вечером надо быть в Исмаилии. Сегодня пройдет «Феликс Дзержинский» — значит, и свежие новости будут, и хлеб…
Храмцов возвращался к машине нехотя. Он как бы предчувствовал, что скажет Люба. Она сказала:
— На птичек любовались?
— Замолчи! — яростно крикнул он, не стесняясь Ивановых.
«Доберемся до станции, починим машину — и в Исмаилию. Хватит с меня на сегодня», — подумалось ему.
