Как все нелепо! Дома не ссорились, а здесь, казалось бы, нельзя было ссориться и подавно. Все-таки работа у Храмцова была нелегкой, да и не дома, а на чужбине, к которой он привыкнуть не мог. В самую пору здесь было крепче держаться друг за друга. Но после ссоры на Александрийской дороге Люба отказалась даже ходить на «посиделки» к Митричу, где обычно в свободное время собирались советские лоцманы. Ей было скучно там. Разговоры о политике или о работе; споры до хрипоты — прав ли Насер, сказавший на днях, что ислам и социализм не противоречат друг другу; даже чтение газет вслух.
Вторая крупная ссора случилась почти сразу же после той, на шоссе.
Наступил арабский праздник — маулид ан-Наби, день рождения пророка. В Исмаилии на каждом углу продавались сласти. На лотках, на прилавках громоздились горы тортов и пирожков, сахарных куколок, кунафы — длинных, как нитки, пирожных, медовых лепешек, обильно политых иштой — сладкой сметаной. Город объедался сластями, особенно дети. Это были их девять дней. Для них устраивались качели и катания, их перемазанные мордашки встречались на каждом шагу, и даже жара не могла разогнать их по домам.
На второй или на третий день праздника к Храмцову пришел Ахмад Халил.
Обычно лоцманы работали с разными швартовщиками. Храмцов знал многих, но больше всех ему нравился этот Ахмад — молодой парень с глубокими шрамами на лице. Шрамы остались с 1956 года, когда на Порт-Саид посыпались бомбы. Тогда Ахмад был еще подростком.
Ахмад позвонил у калитки и ждал, когда кто-нибудь выйдет из дому, хотя калитка была открыта. Храмцов увидел его через окно: Ахмад был одет в длинную пеструю галабийю, а в руках у него был сверток.
— Иди сюда! — крикнул Храмцов.
Они разговаривали на немыслимой смеси языков. Ахмад чуть-чуть говорил по-английски, Храмцов успел выучить сотню-полторы арабских слов: грамматика в этих разговорах, конечно, отсутствовала, но они ухитрялись отлично понимать друг друга.
Ахмад вошел неуверенно и остановился в саду.
— Иди, иди, Ахмад!
Тот не шел.
Храмцов выбежал в сад, протянул руку, поздоровался.
— Ну, что ж ты?
Ахмад улыбался, не открывая рта; Храмцов знал эту его манеру — парень стеснялся, что у него мало зубов.
— Это для дочки мистера лоцмана, — сказал Ахмад, протягивая сверток. — Возьмите, эффенди![8]
— Да заходи в дом! — уже по-русски сказал Храмцов. — Какой ты, право…
Его злило, когда Ахмад называл его так — эффенди. Учил: хоть по-русски называй меня товарищем. То-ва-рищ! Ахмад улыбался, открывая редкие уцелевшие зубы, — и все повторялось: эффенди. Ну, какой я тебе, к чертям, господин!
— Нет, нет, эффенди…
«Опять какие-нибудь приметы, — подумал Храмцов, — поэтому и не идет в дом». Ахмад был суеверен и не скрывал, что ужасно боится джиннов. Однажды Храмцов и Ахмад зашли в Порт-Саиде в уборную; прежде чем переступить порог, Ахмад что-то сказал по-арабски… «Что ты сказал?» — спросил его Храмцов. «Я попросил у джинна разрешения зайти», — объяснил Ахмад. На шее у него на прочной рыболовной леске висело несколько синих бусинок. Одну такую бусинку он как-то предложил Храмцову и очень огорчился, когда мистер лоцман отказался взять ее. Ведь синяя бусинка так хорошо спасает от дурного глаза!
— У нас джиннов не имеется, — сказал Храмцов. — Даю тебе честное слово.
— Нет, нет, — торопливо ответил Ахмад. Ему пора идти. Скоро азан — имам призовет к молитве.
Храмцов поглядел на часы — через десять минут из всех городских репродукторов раздадутся ставшие привычными слова: «Подчинитесь воле аллаха или пожнете плоды его гнева».
Аленки дома не было. Храмцов развернул сверток — конечно, сласти, чудесные кунафы, можно только удивляться, как это делают такое тонкое, нежное тесто. И, конечно, Аленка будет визжать от восторга. Он переложил сласти на тарелку и спрятал в холодильник.
Куда могла деваться Аленка? Машина стоит на месте — стало быть, Люба таскает девочку с собой по городу, это вовсе ни к чему по такой-то жарище. Он усмехнулся: а скажешь — и в ответ молчание, впрочем, достаточно красноречивое. «Ты на меня кричал, — сказала после той поездки Люба. — На меня никто никогда не кричал. Мой первый муж…» Он оборвал ее: «Должно быть, с тех пор сама переменилась».
Да, переменилась. Теперь у нее есть все, чего она хотела, думал Храмцов. И я почти на берегу — каждый день вместе. Домашняя дипломатия Любы слишком прозрачна. Не случайно почти всякий раз, когда ему надо уходить на работу, Аленки не оказывается дома. Решила пустить в ход дочку, сыграть на отцовской тоске. Но дипломатия — это еще куда ни шло. Аленка спросила его на днях: «А почему ты нас с мамой разлюбил?» Он вздрогнул, поднял Аленку на руки, спросил: «Кто это тебе сказал?» — «Мама».
Люба была тут же, в комнате, все слышала, конечно, и бровью не повела. Храмцов молча ушел. Это было уже слишком. Теперь она уводит девочку, и он видит ее только спящей, когда возвращается из Суэца или Порт-Саида.
А завтра или послезавтра настроение у Любы изменится, и она заговорит как ни в чем не бывало, будто вовсе не было этих нескольких дней тягостного молчания!
К черту!
