Она лгала сама себе. Когда ей предложили путевку в Зеленогорск, она отказалась с поспешностью, похожей на испуг. Все это время она неотвязно думала о Храмцове, и ей казалось, что уехать сейчас — значит потерять всякую надежду на встречу с ним. Ее угнетала собственная беспомощность, невозможность хоть чем-то помочь ему. Иногда она звонила Митричу, и тот пускался в длинные рассуждения — дескать, плюнь ты на все и пойди к нему, правда, он сам не свой… Галя отвечала: нет, она не в силах пойти. Много раз собиралась — и останавливала себя. Ноги не несут. Сегодня обязательно надо позвонить Митричу, хотя разговор будет тот же самый: чего зря мучишься?
Отсюда, сверху, она видела Байкова и журналиста, который о чем-то спрашивал бригадира, а у того был вид, будто не может отмахнуться от назойливой мухи. Внезапно появился Гуща; они разговаривали втроем, и Галя фыркнула: теперь и бригадир, и начальник участка не могут отбиться. Ну и настырный парень этот журналист!
Они разгружали «Первороссийск»; разгрузка шла по методу «трюм — вагон», и Гуща, конечно, появился здесь не случайно. Галя знала, как он шумел на парткоме, и знала, что потом несколько дней просидел с железнодорожниками, разрабатывая схему подачи составов. Теперь пришел проверять. Так что неизвестно, кто настырней — этот журналист или Гуща.
Тогда, на профкоме, когда распределяли жилье, Гуще дали двухкомнатную квартиру, ту самую, которая предназначалась Храмцову. Галя сама смотрела его заявление: семья — пятеро. Жена и трое детей. Совсем мальчишка, а уже трое детей! Но когда он бывает дома? Когда бригада Байкова работала в ночную смену, Гуща все равно оказывался на участке. Или он на первых порах так?
Однажды в ожидалке разгорелся спор. Начали его ребята из другой бригады, и Галя вошла, когда страсти кипели вовсю. Кто-то громко говорил, что «карьерист он, твой Гуща», и что работает за славу, а до рабочего человека ему дела нет.
— Это почему?
— А за что нам комплексную не засчитал?
— Ты что ж, не понимаешь?
— Понимаю! Как не понять! Вытрющивается перед начальством, вот и все понятие.
— Дурак ты, брат. Что тогда работали — помнишь?
— Ну, телевизоры.
— То-то и оно, что телевизоры. А вы их как грузили? С веса? Для вас что мука, что трактор, что телевизор. Сколько побили при погрузке — не считал? А инополучатель нам — бац! — протест: сколько побито! Тебе бы только деньгу ухватить.
— Человек за деньги работает. Социализм пока денег не отменял.
— Ты в социализме только деньги и любишь.
Гуща появился незаметно и слышал только конец спора; он даже не догадался, что сыр-бор разгорелся из-за него. Грузчики сразу же замолчали. Гуща быстро осмотрел всех из-под толстых стекол очков и попросил бригадиров пройти к нему. На пороге он обернулся и сказал, будто в пространство:
— Тот, кто работает здесь только за деньги, пусть ищет себе другую работу.
Молчание было долгим. Потом тот же, обиженный, хмыкнул:
— Видали! Ему еще идейность подавай.
Галю же поразили не те брошенные Гущей слова, а точность определения — «идейность подавай». Она встала, подошла к обиженному и спросила:
— Так что, подыскать тебе другую работу? Я могу.
— Иди ты, бикса…
Опять наступила тишина, на этот раз зловещая. Поганое словцо не задело Галю. Она только усмехнулась: такое случалось и раньше. Но когда одновременно подскочили Ленька и Вадим Лохнов, она остановила их: «Не надо, мальчики». Только и не хватало здесь драки.
— Я ему потом растолкую, — сквозь зубы сказал Лохнов.
— Руки коротки, — огрызнулся тот.
Галя не успела задержать Лохнова. Он схватил парня и поднял, а потом бросил на пол — как кулек с ватой.
Теперь уже Ленька оттер Лохнова: мало ли что он выкинет еще.
— Вот что, — сказал Ленька тому парню. — Ты встань, пожалуйста, и извинись. Понял? А то ведь мы здесь все грузчики, и силенки у каждого на тебя хватит.
Так эта история и заглохла. Парень извинился нехотя; да черт с ними, с его извинениями.
…Галя не заметила, а скорее уловила какой-то сбой в работе. Сигнальщик на трюме метался, и она не могла понять, что там случилось. Протянув руку, отодвинула окошко и выглянула: ни Байкова, ни Гущи не было внизу. Один журналист стоял, зябко поднимая воротник пальто.
Ей пришлось оглядеться, прежде чем понять, что случилось. Три вагона были загружены полностью; еще три пустых стояли метрах в ста, а локомотива не подавали. Плевое дело: отвести груженые вагоны и подать порожняк — а придется ждать минут пятнадцать или двадцать. Значит, снова прохлоп, и можно только представить себе, как ярится, названивая диспетчеру, Гуща.
Откуда-то на причал вынырнул Байков; журналист бросился к нему, и Байков впрямь отмахнулся от него. Галя крикнула:
— Дядя Зосим! Попробуйте автокаром. Десятитонник возьмет.
Он глядел на нее, задрав голову и, видимо, не понимая. Галя разозлилась. Чего тут не понимать? Захлопнула окошко и спустилась, но Байков уже уходил — она видела его широкую, почти квадратную спину.
— Дядя Зосим! — Она побежала за Байковым и, догнав его, схватила за рукав. — Я говорю, надо попробовать автокаром.
