Он махнул рукой в сторону арки Генштаба, и Галя улыбнулась: что ж, даже очень здорово — греться на междугородной, а заодно она закажет Якутск. Им долго не будут давать Якутск, но зато они будут в тепле. Храмцов спросил как можно равнодушней:
— А кто у вас в Якутске?
В самой наигранности этого равнодушия чувствовалась настороженность. Галя снова улыбнулась:
— Сестренка. Выскочила замуж за своего однокурсника-якута, и у меня уже двое племянников.
— Позвоним в Якутск, — весело кивнул Храмцов.
Они заказали разговор и сели на широкую скамью. Здесь было действительно тепло, но слишком людно и шумно. К этому надо было привыкнуть.
Храмцов поймал себя на том, что смотрит и слушает с любопытством. Голос из динамика: «Ашхабад, пятая кабина!» — и высокий парень-туркмен срывается со скамьи и бежит в пятую кабину. Из-за неплотно закрытой двери восьмой кабины слышится крик — очевидно, плохая связь, вот и приходится кричать: «Два вагона уже отправлены… Да, полный комплект. Полный, я говорю…» Его перебивает другой крик, женский: «Мамочка, это я… Поздравляю тебя, родная… У нас все хорошо…» Возле окошечка, согнувшись, толстый мужчина требует срочного разговора с Владивостоком: «Безобразие! Легче долететь до Владивостока, чем дозвониться. Вы понимаете, что вернулась флотилия, а у меня там сын…»
«Бухарест, четвертая кабина…»
«Липецк не отвечает», — раздается из другого динамика.
«Анадырь, двенадцатая кабина…»
Галя тоже прислушивалась к этому многоголосью, а Храмцов подумал, что последний раз он был на междугородной много лет назад — в Москве, когда звонил Любе перед отъездом на Суэцкий канал. Это воспоминание заставило его помрачнеть, оно оказалось некстати. Но ничего не надо забывать. И теперь так будет всю жизнь: по каким-то ассоциациям, вроде этой, Люба будет вспоминаться печально и с болью.
— Что с вами? — тревожно спросила Галя.
Он поглядел на нее с удивлением. «Неужели за какую-то секунду она сумела уловить мое состояние?»
— Ничего, Галочка, — сказал Храмцов.
Она подумала, что не стоит расспрашивать его о последних неприятностях. Зачем? Захочет рассказать — расскажет. Слишком много навалилось на одного человека, чтобы он мог носить все в себе.
«Кунгур, десятая кабина…»
Уже другие голоса кричат: «Проект утвержден, я выезжаю завтра…», «Поцелуй Бореньку, я так соскучилась без него…», «Два зачета уже толкнул, экзамены через две недели…»
«Владивосток, срочный, вторая кабина!»
Толстый мужчина бежит во вторую кабину — и физиономия у него уже счастливая, будто получил долгожданный подарок.
— А ведь хорошо, — сказал Храмцов. — Верно?
Он словно бы вбирал в себя отрывки чьих-то жизней: этого толстяка, у которого вернулся сын-моряк; толкача, которому удалось отправить вагоны; женщины, поздравляющей мамочку; студента, уже сдавшего два зачета… И даже просьба поцеловать какого-то Бореньку была для другой женщины очень важной просьбой.
Ему вспомнилось, как на днях Ленька говорил о своей работе — «весь шарик видно». Сейчас он тоже будто увидел стройный мир со своими заботами и радостями; этот мир был тесным, потому что в одном зале чудесным образом оказывались рядом Анадырь и Владивосток, Кунгур и Ашхабад, Москва и Бухарест.
— Кстати, — сказал Храмцов, вспомнив Леньку, — я недавно видел вашу фотографию. Вся бригада и вы посередине. И один человек, который показал мне эту фотографию, пел о вас песню.
— Господи, кто же это? — удивилась Галя.
— Неважно. Он говорил о вас восклицательными знаками… — Опять он взял Галину руку в свою. — Вот вы и смутились. А зачем? Так могут говорить только об очень хороших людях.
— Не надо, Владимир Николаевич. Ведь вы совсем не знаете меня.
— Знаю, — тихо сказал Храмцов. — Вовсе не потому, что я уж такой всезнающий. Никогда и ни черта я не понимал ни в людях, ни в себе самом. Только сейчас начал разбираться чуть-чуть. Это в мои-то годы! Но вас я знаю, потому что… Потому что я вас гнал от себя, а вы возвращались и опять оказывались рядом. Не понимаете?
— Понимаю, — так же тихо ответила Галя. Она глядела в пол, под ноги, боясь поднять глаза и этим остановить Храмцова. Но он и так сказал слишком много и замолчал, словно досадуя, что оказался таким болтливым.
«Якутск, седьмая кабина!»
Она не шевельнулась. Она думала о другом, и до нее не дошло, что сказала телефонистка. Храмцов отпустил ее руку.
— Идите же!
— Что?
— Якутск, седьмая кабина.
Он пошел с ней, будто и его тоже касался разговор с сестренкой, потом спохватился и сел на другую скамейку, рядом с седьмой кабиной. Теперь из десятков голосов до него доносился только один — густой, мягкий, грудной голос Гали. Она говорила и глядела на него через стекло; слов он не слышал, но улыбался, потому что улыбалась, разговаривая с сестренкой, Галя. И ему было легко, спокойно оттого, что он прикоснулся к еще одной судьбе: наверно, славная у Гали сестренка, если не испугалась укатить на зверские северные морозы.
Когда Галя вышла, он поднялся и спросил:
— Ну, как там?
— Скоро буду в третий раз теткой, — засмеялась Галя. — Интересно, на кого он будет похож?
