Уже потом, на следующий день, и через неделю, и месяцы спустя, она тщетно пыталась вспомнить те первые минуты с Храмцовым. Все было как во сне, когда просыпаешься и еще не чувствуешь границы между сном и пробуждением, но уже не можешь сказать, что тебе виделось.
Очевидно, это было третьим порогом, через который она перешагивала уже не помня себя — таким сильным оказалось нервное напряжение. Зато Храмцов запомнил эти минуты с такой точностью, какая бывает лишь во время большого потрясения.
— Я не могла не прийти, — сказал Галя. — Вы должны понять, почему я не приходила раньше.
— Конечно, — кивнул Храмцов. — Мне, наверно, трудно было бы встретиться с вами раньше. А сейчас… Мне очень не хватало вас, Галя.
— Наверно, я это знала.
— Вы не знали. Это нельзя знать.
Она не помнила даже, сидела ли она или стояла и что делал в это время Храмцов — тоже сидел или тоже стоял. Галя очнулась лишь тогда, когда Храмцов взял ее руки в свои.
— Спасибо, — сказал он. — Вы после работы?
— Да.
— Значит, устали, — кивнул Храмцов.
— Нет, не очень… Есть усталость другого сорта. Я устала ждать. Вы можете удивляться моей откровенности сколько угодно, но я устала ждать — так мне хотелось увидеть вас.
Храмцов глядел на нее, не отрываясь и не выпуская ее рук из своих.
— Вы помните, как мы шли через лес? — спросил он. Галя кивнула. — Я чувствовал себя тогда семнадцатилетним мальчишкой. Если бы в тот день… Если бы ничего не случилось, я думаю…
Ему трудно было говорить. Он отошел к окну и закурил; Галя подошла и встала рядом, за его спиной.
— Что бы тогда? — тихо спросила она.
— Вы это знаете, Галя, — ответил Храмцов, не оборачиваясь. — Мы все-таки не семнадцатилетние, к сожалению.
Он обернулся — их лица оказались рядом. Галя медленно отступила. Ее испугало, что вот сейчас Храмцов не выдержит, и тогда все будет плохо, очень плохо. Но Храмцов, казалось, ничего не заметил — ни ее испуга, ни того, что она отступила.
— Когда мы шли, — глухо сказал Храмцов, — я подумал, что больше не смогу жить по инерции. Конечно, вы бы поглядели на меня как на сумасшедшего, если б я попросил вас спасти меня. Я ничего не сказал…
Вдруг он спохватился. Стоим, разговариваем, а вы все-таки после работы… Галя запротестовала. Она обедала в столовой, ничего не надо устраивать. Храмцов упрямо сказал: нет, надо. Пусть будет небольшой праздник… Тут же он, словно удивившись, что эта мысль не пришла ему в голову раньше, спросил:
— А может быть, мы куда-нибудь пойдем?
(Потом он призна́ется Гале, что почувствовал ее состояние неловкости и неуверенности здесь, в этой комнате, где слишком многое напоминало о Любе.)
Галя торопливо поднялась. Конечно, пойдем! И погода на улице хорошая — сухо и морозно.
На улице Галя взяла Храмцова под руку.
Это было так странно — идти под руку с Храмцовым! Гале казалось, что прохожие смотрят на них как-то особенно и потом оборачиваются, чтобы поглядеть вслед. Она поймала себя на том, что идет и улыбается. Повернув голову, она увидела, что Храмцов тоже улыбается — как-то по-детски растерянно и в то же время радостно. «Значит, ему тоже хорошо сейчас, как и мне», — подумала Галя.
Было уже темно: в ноябре ленинградский день короток. Они шли молча, миновали Калинкин мост, вдруг Храмцов сказал:
— Вот отсюда я впервые в жизни увидел море. Давно, еще до войны…
Галя остановилась, но моря не увидела. Его закрывали корпуса Адмиралтейского завода, а там, дальше, была темень. Они опять шли молча, и уже возле Театральной площади Храмцов снова сказал:
— А здесь, на Крюковом, была заочная школа. Я прыгал через класс — тогда это позволялось. Все спешил…
Галя подумала: «Господи, мы же ничего не знаем друг о друге. Ни я о нем, ни он обо мне. Почему же вот сейчас для меня нет человека ближе? Как странно — и как хорошо. И может быть, хорошо и то, что мы не знаем друг друга, все придет потом, после, и каждый день будет со своей радостью открытия».
Она не знала, куда ее ведет Храмцов. Ей было все равно, куда идти, лишь бы идти. Даже появившийся было легкий озноб она готова была отнести за счет того нервного напряжения, которое пришлось пережить, а не холода. Между тем она замерзла, и Храмцов заметил это. Или почувствовал дрожь в Галиной руке.
— Вы замерзли, — сказал он. — Зайдем в ресторан и посидим немного.
— Не надо, — попросила Галя. — Иногда даже померзнуть хорошо. Я как-то не очень люблю рестораны.
Она пошла бы в ресторан, но сейчас на ней было старенькое платье — вот и пришлось прибегнуть к этой маленькой лжи.
Храмцов засмеялся. Ну что ж, гулять так гулять! Они свернули на тихую набережную Мойки. Галя спросила:
— Вы любите смотреть на окна? Я люблю. За каждым своя жизнь…
— Вы совсем замерзли, — сказал Храмцов. — Не хватает только заболеть. Все-таки пойдем куда-нибудь, где теплее.
Галю трясло. Нет, это было не от холода. Ее начало трясти, когда Храмцов поцеловал руку. Они вышли на Невский.
— Так нельзя, — сказал Храмцов, обняв Галю за плечи и почувствовав, как ее трясет. — Не хотите в ресторан, зайдем куда угодно. Хотя бы сюда…
