Представь себе, что вдруг синедрион изменил свою позицию и решил использовать новое учение Иисуса как инструмент для осуществления заповедей пророка Даниила.
До настоящего времени эти тусклые головы уверены, что пророк Даниил предполагал силовой территориальный захват стран Срединного моря. Серьезная ошибка! Уверен, что он думал о распространении иудаизма, о его победном шествии среди народов мира во главе, конечно, с первосвященниками Иерусалима. Однако духовные вожди создали замкнутую секту, ограничив действие учения только в узком кругу своих племен. Конечно, первоначально необходимо создать нацию, способную жить и дышать. И надо сказать: этот этап завершен успешно. Но синедрион так увлекся первоначальной задачей, так организовал мышление правоверных иудеев, что они сами тянут на себя дверь, через которую пора выходить в широкий мир народов.
Если бы только синедрион принял решение взять под свое крыло новое учение, то нетрудно представить дальнейшее развитие событий. Объединенное религиозное учение быстро распространилось бы в римском мире. Но для этого синедриону необходимо поступить точно так же, как поступил ранее апостол Павел: снять все ограничения, признать постулаты пророка Иисуса и найти ему в учении место рядом с пророком Моисеем. Для заскорузлых мозгов задача неразрешимая. Но представим себе невозможное.
– Пока, дорогой мой философ, я не понял причин, почему человечество могло бы изменить путь своего развития, – проговорил Понтий Пилат, перебивая взволнованного как никогда ранее Амана Эфера.
– Рабство, Понтий, рабство. Ведь правоверный, исповедующий иудаизм, не может быть рабом. Как заманчиво вырваться на простор свободы действия, полета мысли. Откроется путь к расцвету ремесел, искусств, наук, притупится жестокость, смягчатся нравы, общество станет богаче, разумнее.
– Согласен, Аман, согласен. Меня смущает только один вопрос. Мне кажется, что при отсутствии рабства в Иудее фанатиков и глупых людей в Иерусалиме больше, чем в Риме.
– Не старайся, Понтий, иронизировать; без тебя найдутся люди и среди философов, способные обнаружить скрытые пока достоинства состояния рабства. Какой-нибудь слишком серьезный философ в будущем скажет, что состояние рабства, несмотря на… позволило другим людям освободить себя от физического труда и посвятить жизнь умственному труду, приумножающему тем самым духовные богатства человечества.
– Хорошо! Не буду иронизировать. Тогда сообщу мое предположение: синедрион не пожелает распространить положение об отмене рабства для вновь обращенных.
– Нет! – воскликнул Аман Эфер. – Если реализовывать заповеди пророка Даниила, то только с отменой рабства. В противном случае будет попытка создать мыльный пузырь; человечеству такой подход ничего не даст.
– Оглянись на Рим, Аман! Его мощь произрастает рабством, и, чтобы выхватить такой кусок из пасти римской волчицы, ох, каким надо быть сильным! Как только суть дела дойдет до сената, сразу будут приняты меры вплоть до оружия.
– Здесь ты, бесспорно, Понтий, прав. Скорее всего, сенат оружие и использует. Поэтому я мыслю о спокойном проникновении постулата об отмене рабства в сознание общества. Спокойно, но настойчиво религия должна создавать обстановку нетерпимости к рабству как бы от лица самого Господа. Нетерпимость должна войти в образ мышления людей, принадлежащих к объединенному учению. Сделать это можно через школы, где обучается новое поколение, через синагоги на ежедневных проповедях. Будет затрачено время нескольких поколений, но и результаты обещают многое.
– Я бы с тобой согласился, – откликнулся прокуратор, – если бы подобную работу можно было проводить тайно, но беда в том, что обсуждение такого болезненного вопроса трудно скрыть, вот если бы найти доказательства того, что благоденствие рабовладельцев только увеличится от отмены рабства, тогда…
– Непосильная задача, Понтий.
– Тогда предположим, Аман, что события будут развиваться, как ты говоришь, и заповеди пророка Даниила будут реализованы для человечества. Иудея должна действительно встать во главе стран и племен. Ее значимость возрастет политически, она станет править миром. Человечество окажется уже в еврейском, а не в римском мире.
Аман Эфер, немного подумав, пожал плечами.
– Скорее всего, Иерусалим и Иерусалимский храм станут духовным центром нового мира. Но существует опасность растворения целого народа в единообразном множестве других народов. Тогда евреи уже не будут так обособленно выделяться на общем фоне. Именно сейчас подобные опасения и тревожат первосвященников.
– А не думаешь ли ты, Аман, что первосвященники и сами могут додуматься до подобной мысли?
– Вряд ли.
– Есть предложение подбросить к порогу синедриона эту мысль, как подбрасывают нежеланное дитя к порогу приюта.
– Уже подброшено, Понтий!
Правоверные! Избранные Господом! Редко говорю я перед вами, и причина тому – моя старость. Но пришло ко мне откровение Божие, и созрело время сказать вам важное и нужное слово.
