– Просто ужасно, я не понимал, что она говорит. Она верила в твою депрессию, но вот это – куда серьезнее. Какой шок, бедная Брижит.
– Напоминаю, что она просит называть ее Жизелью с тех пор, как умер папа. Потому что она должна была сидеть в машине вместе с ним и теперь видит свою жизнь как чудо. Жи-Зель, жизнь… Не понимаю, я же не говорила ей о депрессии.
– Это я ей сказал.
– И как она отреагировала?
– Ее успокоило, что это всего лишь депрессия. У нас с ней одинаковое мнение на этот счет.
– Какое?
Я не должна была спрашивать, уже после первых слов мне захотелось, чтобы он замолчал.
– Только слабаки останавливаются, Фабьена. Эгоисты. Сильные люди, как ты, я и Жизель, продолжают идти, как бы ни было трудно. Понять не могу, зачем ты выбрала именно депрессию в качестве запасной версии. Тебя не смущает, что все сочли бы тебя слабачкой?
– Меня вообще не волнует, что вы обо мне думаете.
Это была ложь. Я огляделась, смутно надеясь увидеть тяжелый тупой предмет, чтобы ударить Этьена, но, по иронии судьбы, меня окружали подушки.
– Фабьена… Ты?..
– Что я?..
Я догадывалась, о чем он собирается спросить, но хотела, чтобы он сам задал вопрос полностью.
– Ты умираешь?
Я решила на несколько мгновений погрузить Этьена в тревожную неизвестность. Мне всегда было неловко смотреть людям прямо в глаза, но сейчас я с легкостью сверлила его взглядом. Как можно быть таким твердолобым? В этот момент я могла бы во всем ему признаться. Сказать, что больным было не мое тело, а голова. Я могла бы прочитать ему краткую лекцию о том, что такое депрессия, рассказать о ее биологических механизмах, о проценте больных депрессией в мире, но после всего, что он наговорил, я решила пойти в своей лжи до конца. Обманом защититься от них.
– Меня ведет хороший врач. Умру ли я? Да, однажды. Умру ли я от этого? Не знаю…
Это было правдой. Я не знала, когда умру. Одной ногой я стояла на проволоке, пытаясь удержать равновесие, словно канатоходец, другая была над пропастью. Я должна была жить настоящим мгновением, чтобы меня не накрыло, и в эти моменты смерть казалась единственным выходом.
– Не дави на себя. И если тебе что-то нужно, я всегда рядом, не стесняйся просить.
– Если бы у меня обе ноги были в гипсе, ты сказал бы то же самое?
– Нет, я бы сказал: «Давай, пиши картины, у тебя все еще две руки!» И я докатил бы твою инвалидную коляску до вернисажа в Нью-Йорке.
Этьен смеялся. Невежество уродовало его.
– А если бы мне прооперировали мозг?
– Что за странные вопросы? У тебя… этот… в мозгу? Фабьена, ты можешь положиться на меня.
– А если бы у меня правда была депрессия?
– Я никогда не изменю своего мнения. Людям в депрессии нужен пинок под зад. И я бы дал тебе пенделя не раздумывая.
Его лицо стало жестким.
Как в кино, на последних словах Этьена появился Фридрих.
– Всем привет!
Он принес тарелки с едой.
– В ресторане сегодня тишь да гладь, я наготовил нам кучу всего! Этьен, ты остаешься?
– Этьен как раз уходит.
По моему тону Фридрих сразу понял, что я не хочу приглашать Этьена. Этьен тоже это понял.
– Ага, я ухожу. Давай, береги себя и держи меня в курсе.
Фридрих приготовил ужин на десяток гостей. Все было вкусно, но есть мне особо не хотелось.
– Зачем приходил Этьен?
– Узнать, умираю ли я.
Сложно было бы разинуть рты шире, чем Анна и Фридрих.
– Вы же знаете маму. Если сказать ей правду, она силой потащит меня на вечеринку, и ее подруги атакуют меня лучами добра и всякими кристаллами со странными названиями. Может, это и работает, но точно не со мной. Я хотела, чтобы она восприняла мои слова всерьез, и мне пришло в голову только одно: сказать, что у меня рак. Она тут же позвонила Этьену, и он заявился сюда…
Если бы я могла их сфотографировать, точно бы это сделала; жаль, момент был неподходящий, а то я попросила бы их замереть, пока бегаю за фотоаппаратом. Анна застыла с брокколи на вилке, а Фридрих – не дожевав куска.
– Мы что, в музее восковых фигур? Погодите, я не заплатила за вход.
– Фабьена, сейчас не время для шуток! Они думают, что у тебя рак? И что я скажу твоей матери, когда увижу ее в ресторане?
– Ты ей скажешь правду: я лечусь.
Фридрих смотрел на меня не мигая, Анна строила у себя в тарелке рисовый холмик. Я откровенно разочаровала двух своих сообщников. В конце концов Анна разрядила обстановку:
– Ты все сделала правильно. Я хорошо знаю твою мать – это лучшее, что ты могла ей сказать. Можешь на меня положиться, я не выдам твой секрет.
Анна часто говорит фразами точными и острыми, как лучший поварской нож. А вот Фридрих продолжал на меня таращиться.
– Фридрих?
– Да, да, прости. Конечно же, ты можешь рассчитывать на меня.
Все мы подняли вилки, и фрикадельки под соусом терияки соприкоснулись в знак согласия. Я была недовольна собой, но чувствовала облегчение. Казалось, теперь мой путь к исцелению начался.
