– Ты опять про луну? И где это – «Стриги и Всё»?
– На вершине холма, это новая парикмахерская!
– Такое странное название. Они бреют всех клиентов?
– Ты похожа на своего отца. Ему сарказм шел больше, чем тебе. Это мужское поведение.
Ворча, я обрезала стебли цветов. Мать казалась открытой миру, однако на деле широта ее взглядов часто оказывалась очень узкой.
– Мы отрежем всего несколько сантиметров… У тебя не та форма черепа, чтобы бриться наголо. Скажи своему врачу, что не хочешь потерять волосы, что это твоя суть и ты черпаешь в них энергию. Рак не причина потерять еще и красоту!
Я отступила на шаг.
– Ты это серьезно?
Разозлившись, я слишком сильно ударила ножом, стебель ромашки выскользнул из-под лезвия, и оно вонзилось мне в палец. Кровь потекла на стол, а мать завопила.
Под струей воды палец разболелся так сильно, что я не могла посмотреть, глубокий ли порез. Я закрыла глаза, пытаясь не потерять сознание.
– Можешь дать мне полотенце? Мама!
Она сидела на полу. Мать всегда очень боялась ран.
– Фабьена, думай о Марион. Ты никогда ее не видела, но неважно, у нее дар останавливать кровь на расстоянии, думай о ней!
– Мама, мне нужна перевязка, а не какая-то Марион!
Кто угодно пошел бы искать бинт, пластырь, кусок ткани, чтобы перевязать рану, но мать сидела с закрытыми глазами, сосредоточенно повторяя имя Марион, как мантру.
Снова взглянув на палец, я убедилась, что придется идти к врачу.
– Блин! Скажи Марион, чтобы она поменяла дар, этого у нее точно нет!
Мать встала, тряхнув головой, и схватила пальто.
– Я отвезу тебя в травмпункт.
– Не пропускай из-за этого визит в парикмахерскую. Можешь высадить меня около врача? А совместные планы перенесем на другой раз.
Я чувствовала себя виноватой из-за того, что радовалась порезу, но ложь все больше тяготила меня.
Секретарша удивленно вытаращилась на меня.
– Второй раз за день? Имейте в виду, наш доктор Клермон нравится многим пациенткам!
Она захихикала.
– Порезаться легко… Как вы думаете, он сможет быстро принять меня без записи?
Я показала ей замотанный палец и еще не засохшую кровь на руке. В этот момент доктор вышел из кабинета, чтобы забрать чью-то карточку, и заметил меня – я так и стояла с поднятой рукой.
– Фабьена? Заходи!
Он дал знак секретарше, что все в порядке. Я завидовала его уверенности и тому уважению, которое вызывает его профессия. Когда меня спрашивали, чем я занимаюсь, мой ответ – художница – вызывал лишь любопытство. В кабинете, пока он разматывал мой кое-как перевязанный палец, я попыталась вести светскую беседу, чтобы отвлечься.
– Спасибо за то, что рассказал мне утром. Рядом со мной есть люди, которые могут меня поддержать, но никто из них не переживал ничего подобного. Ты говорил, что в прошлом году тоже прошел через трудный период, и теперь мне уже не так одиноко.
На последних словах у меня сжалось горло. Ну не стану же я снова плакать при нем?
Уильям Клермон увидел меня в худшее время моей жизни, и я чувствовала себя крошечной и нагой перед ним – так я была уязвима. Мне хотелось, чтобы он встретил меня в лучшие времена, летом, чтобы услышал мой смех. Его глаза оторвались от пореза, он прямо смотрел на меня.
– Фабьена, ты не одна, я говорил тебе. Я тебя понимаю.
– А голову ты можешь мне перевязать?
Он грустно улыбнулся.
Я ушла с аккуратно перевязанным пальцем и разодранным в клочья сердцем.
Зима еще не закончилась, каждый мартовский день приносил новую порцию снега. Луизу Лебон не смущало, что во время нашей встречи я хожу взад-вперед.
– Я бессердечна.
– Бессердечна? Из того, что я о вас знаю, Фабьена, от бессердечия вы далеки. Почему вы видите себя такой?
Я теряла терпение. Ходила туда-сюда по кабинету, стуча каблуками. Секретарша внизу ждала небось, когда же я наконец сяду. Да, я была ужасно бессердечной и не хотела объяснять Луизе такую очевидную вещь. А придется – я же не на бокал вина к ней заглянула…
– Я сказала матери, что у меня рак, и у меня мурашки по коже от моего врача. Наверное, было бы точнее сказать, что я обманщица и изменница. Депрессия так и выглядит? Когда в душе побеждает худшее? Я даже не знала, что во мне такое есть!
Я стояла перед окном. Вдалеке две вороны как будто играли в небе. Маленькая пролетала под большой, потом они менялись. Два черных пятна на фоне белого пейзажа напоминали мне о моей жизни. Я привыкла к тому, что в моей голове летала парочка черных ворон, но сейчас их было так много, что белого не осталось. Только чернота.
– Вы сказали матери, что у вас рак?
Я еще не говорила Луизе о своем обмане.
– Я чудовище.
Я не решалась смотреть на нее. Из гордости я ненадолго замолчала, а от чувства стыла наконец-то села.
– Знаете, Фабьена, не мне судить о том, как именно вы боретесь с депрессией. Я уверена, вы наврали матери не потехи ради.
Кажется, жизнь так проста для Луизы Лебон. Вы лжете? У вас есть на то причина. Конечно, если подумать, она не ошибалась, но я не могла так легко себя простить.
– А теперь расскажите мне о вашем докторе.
