Лично я подобного не застал, но видел в паспортном столе в своём городке. Представляете, ещё десять лет назад там печатали на машинке! При том, что компьютеров было — пруд пруди. Пальцы следователя проворно бегали по клавишам. И хотя рычаги били перед собой, бумага не двигалась. Мне стало очень любопытно, и я украдкой посмотрел на машинку.
Там был маленький экран! Следователь пробежался глазами по тексту, нажал на какую-то кнопку — и машина принялась сама отбивать ритм клавишами. Вот это технологии! Прибор напечатал три одинаковых листа бумаги. Один из них Иванов протянул мне:
— Вот, распишись.
Я взял ручку и хотел поставить свою подпись, но мне в глаза бросилось необычное словосочетание… Ментально-нервическое исследование! Что бы это могло быть? И в какую лечебницу меня собирался отправить Иванов?
— Времени нет! — вдруг повысил голос следователь. — Торопись!
Я поставил подпись. Что я мог предпринять? Отказаться от его помощи — это большой риск. Но что ожидало меня дальше? Неизвестность пугала. А внезапное заступничество Иванова — настораживало. Ему какое дело до меня? Тем более, он сам сказал, что у него интуиция и всё такое. Фёдор снова набрал какой-то номер, но на этот раз — динамик не прикрывал. Бросил лишь три слова: «Группа — ко мне».
— Крепись, Семён, — сказал Иванов. — Знаешь, чему меня научила моя работа? Человек, который тебе несимпатичен, может оказаться невиновным. И наоборот: обаятельный, прекрасный человек — преступником. Ежели хочешь докопаться до истины — выбрось эмоции из головы.
— Звучит красиво, — вздохнул я. — Может даже и правильно. Но что-то меня совсем не успокаивает.
— Сдаваться нельзя, — добавил он. — Никогда. Нужно всё время двигаться вперёд.
В дверь постучали. Своим громким голосом следователь разрешил войти. Вновь — два полицейских. Однако же, этих я видел впервые. Сколько их тут, интересно? Что ни день, то новые.
— Разрешите доложить! Ефрейтор Голышев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил один из полицейских.
— Вольно, — махнул рукой Фёдор Михайлович. — Спокойный вечер? Выездов пока не было?
— Никак нет, ваше благородие! — произнёс Голышев. — Мы откомандированы к третьей резервной группе.
— Значит, слушай внимательно, Голышев… — сказал следователь. — И запоминай. Вот этот подданный задержан до выяснения обстоятельств. Он спокойный, не буйный, но долг велит мне проявить осторожность. Вот тебе две копии постановления. На одной пусть распишется охранник, а вторую — ему насовсем отдай. Запомнил?
— Так точно, ваше благородие! — вновь отчеканил ефрейтор.
Как он это терпит? Я бы свихнулся, если бы после каждого моего слова мне орали «так точно» и «ваше благородие». Иванов же, видимо, воспринимал эти слова как часть антуража. Что конкретно он приказал полицейским, мне осталось непонятно. Потому что в своей речи следователь использовал такие слова, как «Пётр Второй», «Тройка».
— Будет исполнено, ваше благородие! — произнёс ефрейтор и вытянулся в струну.
Я встал и нехотя поплёлся за полицейскими. Едва мы отошли от кабинета на почтительное расстояние, Голышев тут же снял маску обходительности. Ещё меня удивляло, что второй полицейский за всё время не проронил ни слова. Ефрейтор выразительно посмотрел мне в глаза и произнёс:
— Значит так, душевнобольной! Двигаемся в сторону лечебницы. И без глупостей! Можно подумать, ефрейтор Голышев не знает фамилии и имени — Семён Частный.
— Хорошо-хорошо, — быстро ответил я.
— Никаких «хорошо»! — рявкнул ефрейтор. — Так точно! Это понятно.
Я вздохнул. Сколько тут людей — у каждого свои заскоки в голове. Второй полицейский проявил хоть какую-то эмоцию. Он покивал головой. Мол, всё верно, знаем мы Семёна. Ничего себе я тут всех на уши поставил! Дальше мы шли линией или гуськом. Впереди — ефрейтор, посередине — я, а сзади, на почтительном отдалении — бессловесный полицейский.
Прошли в гараж. Голышев подошёл к одному из автомобилей, открыл заднюю дверь и сделал жест. Я его считал безошибочно и сел внутрь. Справа от меня присел второй полицейский. Ефрейтор — за руль.
— Надо побыстрее его сплавить, — говорил он, пока мы ехали. — Это ж Москва. Не ровен час, что-то произойдёт.
— Угу, — ответил второй, не открывая рта. — Идеальный собеседник.
— Я так и думал, что наш беглец — нездоров психически, — продолжал Голышев. — Какой человек в здравом уме будет дважды из участка сбегать?
— А что, разве такого не бывает? — спросил я.
— Молчать! — крикнул ефрейтор. — Задержанным слова не давали. Это мы с моим напарником обсуждаем сложившуюся обстановку. Так, Серый?
— Угу, — ответил полицейский, по-прежнему экономя буквы.
Я подумал: а вдруг он немой? Вот в Москве 2022-го года ведь брали на работу в торговые центры людей, которые лишены речи. Все эти беззвучные кассы. Очень удобно, кстати. Да и правильно! Нет, немой полицейский — это нонсенс. Быть может, просто — неразговорчивый.
