«Ваше Императорское Высочие! Я узнала о тайне, которую скрывает Анастасия Дивеева. О ней я расскажу Вам пятнадцатого декабря сего года около святилища Деметре, находящегося близ деревни Грязи, что в полудне пути до имения моего отца. За мной следят, так что приезжайте один к шести часам вечера. Ника Шаликова».
— Вот, маман, полюбуйтесь! — протягиваю послание.
— Не дочь ли князя Петра Шаликова вам это письмо написала, — спросила императрица, просле прочтения.
— Нет, не она.
— Хмм... Вроде бы вы других Шаликовых не знаете.
— Не знаю, матушка, — согласно киваю. — Письмо подписано именем дочери князя, но она его написать не могла.
— Мы и не догадывались, что вы обладаете даром предсказания, — улыбнулась императрица.
— Тут всё просто, — в ответ улыбнулся я. — Ника не стала бы в частном письме называть меня Императорским Высочием.
— Вот как? И что бы она написала?
— Просто
— Хмм... У вас с ней такие тесные отношения? — по лицу Елены Седьмой пробежала тень.
— Можно и так сказать. Я ей разрешил обращаться ко мне на
— А кто причастен?
— Придётся выяснить, маман. Надо будет мне туда направиться и разузнать.
— Нет, сын наш. Мы вас не отпустим. Думайте, что хотите о своей матери, но нет! Пошлите кого-нибудь вместо себя.
— Тогда злоумышленник, кто бы он ни был, не приблизится. Меня-то, наверняка, он знает в лицо.
— В вашей лейб-гвардии имеется множество парней. Мы думаем, что не составит особого труда подыскать похожего на вас, принц. Переоденьте его в свои одежды. Сейчас в шесть часов вечера уже темень, так что опознать подмену не получится.
И где императрица всего этого набралась? Изложила так, будто подобным несколько лет занимается.
— Я воспользуюсь вашим советом и дам какому-нибудь мальчишке свою одежду. Сам же переоденусь в его и буду наблюдать издалека. Вдруг, всё не так, как мы сейчас думаем? Такой же вероятности исключать никак нельзя.
Елена Седьмая не соглашалась, и пришлось почти два часа приводить всё новые и новые аргументы. Наконец, мы оба устали и сделали вид, что каждый остался при своём мнении.
На подготовку спецоперации осталось достаточно времени — пять дней. Так что по известному адресу было заранее выслано несколько групп переодетых лейб-гвардейцев. Будут изображать купцов, крестьян и охотников. Ещё пару десятков своих людей послал Верёвочкин. Надеюсь, они в темноте друг друга не перебьют. Третья, самая большая группа, в которой были переодетый юнга и я, отправилась открыто. Так что если поблизости и были соглядатаи, то вряд ли они всполошились.
Вот теперь я хорошо почувствовал, что значит ехать зимой на посредственном коне в одежде не самого лучшего качества. Мдя... По возвращении обязательно надо будет подумать об изменении формы для юнг. Мой польский жеребец наотрез отказался подпускать к себе двойника, хотя внешне он почти ничем от меня не отличался. Видимо, коню не понравился запах чужого человека, который он всё-таки учуял. Пришлось посадить парня на второго скакуна, который был менее привередлив, поскольку за последнее время на нём кто только не ездил.
Дорога была покрыта утоптанным снегом, и ехать по ней было легко, но холод всё равно переносился плохо. Я давал указания делать остановки в трактирах как можно чаще, дабы никто не заболел хотя бы по пути к означенному месту. Почти все кони, кроме тех, что были под юнгами, имели попоны, предохраняющие их от морозов, и я искренне жалел несчастных животных, вынужденных целыми днями скакать не по своей воли.
Наконец, мы почти добрались до места. Отряд спешился и почти полдня провел на постоялом дворе. При этом меня чуть ли не силой затащили в комнату. Поскольку здесь наверняка имеются соглядатаи, я не присутствовал при отъезде моего дублёра, который в одиночку, как могло бы показаться со стороны, отправился на встречу. Святилище Деметры было в получасе неспешной езды, и мне стоило больших усилий не рвануть вдогонку. Смеркалось.
Прошёл час, второй. В комнату вошёл посыльный — капрал — и мы, быстро спустившись к конюшне, вскочили в сёдла и рванули к означенному месту. Я пытался узнать у спутника, как всё произошло, но он и сам мало что знал. Пришлось ехать молча, лишь постёгивая лошадей.
Уже на подъезде были видны огни факелов и людей, снующих туда-сюда. Я больше всего переживал за юнгу, и мои опасения были не напрасны, — парня ранили, но, к счастью, несильно, так что обычного перевязочного пакета хватило. А вот моей одежде, что была на нём, не повезло, — она была порезана и залита кровью. Юнга, дурачок, был больше напуган испорченной одеждой полковника, чем своей раной и пытался убедить меня, что всё отмоет и заштопает. Пришлось успокаивать, что, если захочет, я отдам ему её. Теперь можно и послушать доклады.
