Почту в 7-й батальон привез лейтенант Слепченко. С ним пришло две машины: одна — закрепленная за ним полуторка, а другая — «пикап», возвращенный подполковником Фисюном. Шофер «пикапа» ефрейтор Степан Заболотный был с Фисюном с первых дней войны. Он привез записку: «Товарищ майор! Возвращаю «пикап» в полное Ваше владение. Меня отзывают в Москву. Когда получу назначение и обоснуюсь на новом месте, сообщу. Прошу тогда откомандировать ко мне Степана. Он сумеет добраться и без машины. 30.04.42. Фисюн».
Осмотрев «пикап», Корнев нашел его в хорошем состоянии и решил, что будет ездить на нем сам, а свой газик — передать Соловьеву. Так в батальоне стало три легковых машины.
В тот же день получил письмо и подполковник Борченко, командир понтонно-мостового батальона, оборудовавшего переправы на другом участке Северского Донца.
Борченко торопливо вскрыл конверт и стал читать:
«Папа! Я уже не знал, как и написать тебе. Записная книжка у меня сгорела во время бомбежки нашего поезда. Она осталась в вагоне вместе с курточкой и чемоданом. В кармане рубашки сохранился только комсомольский билет. Номер твоей полевой почты я не запомнил. Дядю Афанасия, с которым ты меня отправил в Харьков, убило и половину поезда разбило. Страху я натерпелся и теперь все думаю, как ты там во время бомбежек. Потом остатки поезда собрали и привезли в Сталинград вместо Харькова. Я поступил в ФЗУ при заводе «Баррикады». Мой адрес: Сталинград, Верхний поселок, ФЗУ № 4. А твой адрес мне сообщил капитан Потопольский. Он был на нашем заводе, заказывал железные детали к какому-то понтонному парку. Я у него в петлицах увидел наши понтонерские значки, спросил его, не знает ли он о тебе. Он и сказал твой адрес. Я сразу сел за письмо. Я работаю на заводе и получаю паек. Я уже токарь, точу детали к пушкам. Работа мне нравится, хотя и устаю. Мне выдали ватник и ботинки. У меня есть запасная пара белья. Стирают нам белье жены рабочих. Пиши, что знаешь про братиков и маму? Жду ответа. Твой сын Виктор».
Борченко задумался. «Пиши, что знаешь про братиков и маму?» А что я знаю? Почти ничего». С августа прошлого года не было писем от жены. В последнем она писала, что живет на хуторе ближе к Полтаве, чем к Харькову. Эта местность давно уже занята врагом.
Комиссара батальона Распопова многие командиры называли по имени и отчеству, ибо он сам обращался так ко всем в штабе, к командирам и политрукам рот. Случалось, прибежит посыльный к шоферу эмки ефрейтору Замрике и скажет: «Иван Васильевич приказал подать машину к штабу». Когда многие узнали, что комиссар на гражданке был председателем райисполкома, то стали подшучивать над фамилией шофера: «Ты сам зам, а возишь председателя». Узнав об этом, батальонный комиссар только посмеялся.
— Хорошая шутка. Кончится война, глядишь, и будешь заместителем председателя райисполкома, товарищ Замрика.
Между тем комиссар любил воинский порядок и настойчиво добивался его в батальоне. Был требователен, принципиален.
Все быстро привыкли распоряжения комиссара выполнять точно и в срок: знали, что тот обязательно проверит, как оно выполнено.
Как-то под вечер он подошел к Корневу, что-то писавшему.
— Домой пишешь? Вот и хорошо. Я завтра еду в политуправление фронта. Захвачу и твое письмо. С фронтовой полевой почты оно быстрее дойдет.
— А зачем в политуправление? — поинтересовался комбат.
— Повезу молодых коммунистов получать партбилеты. Распорядись, чтобы в строевую полуторку скамейки поставили. Человек на десять. Я свою эмку тут оставлю.
Через два дня комиссар вернулся из штаба фронта. Корнев вышел встретить приехавших. Пожав каждому руку, поздравил со вступлением в партию и остановился около стоящих в сторонке старшины и двух рядовых.
— Старшина Гафуров прибыл с командой в количестве двух радистов для прохождения дальнейшей службы, — доложил тот. — Хорошие специалисты.
Поочередно представились и остальные.
— Рядовой, радист Никонов.
— Рядовой, радист Дорошенко.
