– Вот мы только и умеем, что плакать, больше мы ничего не умеем! Нет, никогда в жизни не соглашусь на пятилетку. Да ещё левшу. Это же каторга какая-то, а не работа, в школу нужно ходить с семи лет! Завтра же напишу заявление директору и попрошу выкинуть тебя из класса. Сиди дома до семи лет! Ишь, гений, какой нашёлся! Он хочет учиться с пяти лет! Мало ли что мама просила! Мама у него, видите ли «экспансивная мышь», а я тоже мышь и хочу жить, как все остальные мыши. Ты, Слёзкин, мне уже по ночам снишься, я скоро от тебя трястись начну!
Учительница возвратилась к своему столу, шлёпнулась на стул, сняла очки и стала ожесточённо тереть их носовым платком.
Мышата, опасаясь попасться под горячую лапу, склонились к тетрадям, делая вид, что пишут.
Только мордочка Длиннохвостикова торчала над этим серым фоном, Костя поднял лапку. Рыбина, не замечая, продолжала разбирать Славика:
– Перестань жевать рукав. Он у тебя и так весь в дырках, будто моль объела. Посмотри на доску и перепиши правильно, хлюпик, ты, несчастный!
Длиннохвостиков вскочил с места, согнувшись, просеменил к учительскому столу, и отчаянно заплясал перед ним, держась левой лапкой за штанишки, а правой размахивая перед Рыбиной.
– Длиннохвостиков, – испуганно отпрянула от него учительница. – Уймись! Разве так я учила поднимать лапу? Садись немедленно и сделай как надо!
Костя, сделал два нервных шажка назад, подставил под локоть левую ладошку и замахал правой лапой ещё яростнее, не переставая выделывать чечётку на полу:
– Не могу садиться, Серафима Викторовна… в туалет хочу!
– Сиди, пока не научишься правильно себя вести, – прошипела Рыбина.
Костя, закусив губу, с горестным видом плюхнулся за парту.
– Слёзкин, ты, что в потолок смотришь? Пиши, я тебе сказала! Зачем опять левой?! Пиши правой, как тебя учат!
– Серафима Викторовна, Серафима Викторовна, – запрыгал на сиденье Длиннохвостиков.
– Что тебе ещё?
– Я очень хочу в туалет, ну очень! – застонал мышонок.
– На перемене нужно было ходить!
– А я на перемене не успел, очередь была!
На переменах действительно не так просто было пробиться в туалеты. Дело в том, что в переполненной школе, где не хватало площадей для занятий, Хомячков присоединил к своему кабинету два туалетных помещения, устроив в них «зону релаксации руководителя», оборудовал в ней персональную душевую с зеркалами и комнату отдыха.
Родители стали жаловаться на нехватку туалетных помещений. Полковник в отставке Капралов, у которого внук учился в четвёртом классе, даже показывал Константину Вадимовичу воинский устав, где черным по белому было написано, что на тридцать два военнослужащих в расположении части положено, как минимум, одно очко в туалете.
«Не знаю, чем там занимаются ваши военнослужащие при таком количестве очков, а учащиеся приходят в школу учиться. Согласно моему распоряжению, каждая мышь в течение учебного дня имеет право посещать туалет не более двух раз. Я прикинул на компьютере, при таком подходе места в туалетах хватает всем. И ещё остается девятнадцать резервных минут для заболевших животом», – отбрил Хомячков военного пенсионера.
Константин Вадимович запретил в школе всяческие высказывания по вопросам нехватки туалетов.
«Зона релаксации руководителя – святое!» – назидательно повторял он, когда подозревал в лихорадочном блеске чьих-то глаз нескромное желание нарушить утвержденный норматив. При этом Хомячков благоговейно закатывал глаза к потолку и, сложив лапы под животом, начинал перекатываться с пяток на носки, давая понять, что вопрос этот решен окончательно и обсуждению не подлежит.
– Иди, Длиннохвостиков, – разрешила, наконец, Рыбина. – Но смотри у меня, чтоб это было в последний раз!
Костя радостно пискнул и под дружный смех одноклассников вприпрыжку, размахивая из стороны в сторону хвостиком, понесся к двери. Славик, воспользовавшись ситуацией, сполз под столик, сунул залитую слезами мордочку в рюкзачок, где разрыдался взахлёб.
– Вылазь из рюкзака, тварь противная! – взвизгнула Рыбина. – Задохнешься, а Серафиме Викторовне отвечать! – она вцепилась в курточку и потянула на себя. Рыдания перешли в сплошной рев. Славик, ухватился за ножку стула и ещё глубже втиснул мордочку в рюкзак.
Учительница повернулась к Зерновой.
– Возьми этого хлюпика, умой холодной водой.
Ира подошла к Славику, погладила его по спинке, отчего рыдания стали тише, осторожно извлекла из-под столика и поставила на пол.
– А рюкзачок мы с маленького снимем, – ласково запела она. – Зачем он на головке? Он совсем не нужен маленькому на головке. Пойдем со мной, малышка. Сейчас мы маленького умоем, и ему станет лучше.
Славик всхлипывал, трясся мелкой дрожью, но не сопротивлялся. Зернова освободила заплаканную рожицу от рюкзачка, который аккуратно положила на стульчик. Затем, взяв мышонка в обхват, подняла и, широко расставляя ступни, косолапя, понесла к выходу.
