Выравнивая кофе в рожке, Мэй привычным взглядом окинула зал и едва не выронила темпер, заметив за дальним столиком Кристину Гордон.
Раз-два, три-четыре, время на исходе…
Что ж, возможно, это знак. Ещё один шанс, который нельзя упустить.
Мэй вставила холдер в кофемашину, залила молоко в питчер. Руки действовали автоматически — выбирая режим, запуская подачу пара, слегка покачивая кувшин с молоком, которому предстояло стать пышной пеной.
Решено. Эспрессо — за пятый столик, вопросы — за восьмой.
Лана появилась из кухни с подносом разноцветного печенья. Принялась не спеша перекладывать его в витую корзину.
— Уверена, что тебе это нужно? — поинтересовалась она так буднично, словно отвечать на мысли подчинённых было обычным делом. — Некоторые люди похожи на стихийные бедствия. Они опасны уже по своей природе.
— Но при этом они всё-таки остаются людьми. — Мэй посыпала поверхность кофе корицей. — Они мыслят, они чувствуют.
— Оказавшись на пути урагана, ты будешь думать о его чувствах? — Лана заинтересованно изогнула бровь. — Или всё-таки о том, как от него спастись?
Мэй задумалась. Чуть наклонив чашку, аккуратно влила в неё молоко, создавая на поверхности кофе основу будущего рисунка. Помедлила пару секунд и взялась за стальное перо.
— Мне интересны чувства стихии, которая знает,
Когда, отнеся кофе, Мэй вернулась за стойку, Лана уже закончила с печеньем, но не уходила — будто ждала продолжения разговора.
— Мне кажется, случилось что-то плохое. — Слова сорвались с языка сами — просто потому, что не могли больше оставаться несказанными. — Или скоро случится. С ним или с кем-то другим из-за него. Мне нужно с ним поговорить.
— Даже если этот кто-то другой — ты?
Мэй не ответила. Правда прозвучала бы слишком глупо и высокопарно.
Лана вздохнула. Не то из невидимого кармана, не то и вовсе из воздуха извлекла небольшой лист бумаги и пододвинула к Мэй по столешнице. На листе был аккуратно выведен телефонный номер. Ничего больше.
— Только после смены. — Лана с напускной строгостью погрозила Мэй пальцем, а после ободряюще коснулась её плеча. — Удачи.
И скрылась за дверью кухни.
Номер Попутчика Мэй набрала, едва выйдя из кафе.
Абонент был вне зоны доступа.
* * *
Из жизни Криса последняя неделя выпала напрочь.
Ночь после бала вспоминалась урывками. Он бродил по улицам, не разбирая дороги, мечтая заблудиться, и темнота снаружи казалась ослепительно яркой по сравнению с той, что клубилась внутри. Заблудиться не получалось — он слишком хорошо знал этот город. Несколько раз ноги сами выносили к реке. Тогда Крис отворачивался и шёл в противоположном направлении. И не знал, радоваться ли тому, что способен отвернуться. И был благодарен. И эта благодарность отзывалась болью — невыносимой, почти смертельной. Глаза слезились от ветра, усталости и недосыпа. Чувство вины ворочалось и росло, сжимая внутренности. Кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота, не хватало воздуха, и Крис останавливался, втягивал его ртом, проглатывал, насильно заталкивал в лёгкие.
Он не помнил, как вернулся домой. И, если бы узнал, что его нашли спящим в каком-нибудь глухом переулке, не удивился бы. Но ни родители, ни Тина не выказывали беспокойства, а значит — скорее всего, он пришёл сам. И либо не наткнулся на родных, либо выглядел достаточно прилично, чтобы не вызвать подозрений. В конце концов, студент, всю ночь проторчавший на балу, заслуживал определённого снисхождения.
Всю неделю он почти не выходил из комнаты, плохо спал, мало ел и много злился. И думал. О том, что оставлять всё как есть больше нельзя. О том, что нужно поговорить с Джин. О том, что, если кто-нибудь узнает о случившемся, его свободе придёт конец. О том, что теперь это вопрос времени, и от него больше ничего не зависит. О том, что чёрт с ней, со свободой, но как быть с Тиной? И как вообще быть?
Совесть требовала что-то решить и на что-то решиться. Хотя бы на то, чтобы пойти в «Тихую гавань» и попросить прощения. Но даже само предположение, что его можно простить, казалось преступлением, поэтому, почти дойдя до кафе, Крис в последний момент свернул к университету. Хотел забрать домой оставленные в лаборатории расчёты, но не смог. Здесь всё напоминало о праздничной ночи: забытые на столе стабилизаторы поля, закатившийся в угол огрызок карандаша, ваза для фруктов, которую никто так и не удосужился убрать с гранитной плиты. И бумаги. Заметки, ради которых он остался здесь, наплевав на осторожность.
Да гори оно всё!..
Он подавил желание спалить зажатые в руке листы. Забрал стабилизаторы. Запер лабораторию. Отнёс Грэю ключ и заодно отдал расчёты — не пропадать же хорошей идее. Пусть кто-нибудь другой её раскручивает. А Крис этим больше заниматься не будет. И вообще больше в университет не придёт. Потому что… Придумать достойное враньё не получилось, и, объясняя Грэю причины своего решения, он порол какую-то откровенную чушь. Но профессор в любом случае не слушал: его не устроили бы даже самые разумные доводы.
