— Достойное дело, — кивнул вождь, — но при чем здесь мы?
— При том, что не уйдем с этой земли. Но и ссориться с вами не хотим. Мы знаем, что русские отобрали часть ваших промыслов, и считаем это неправильным. Но и отдавать не можем, потому что на наше место придут англичане.
— Неужели в ваших землях нет лисиц и бобров? — Подал голос вождь клана Ворона, — неужели белым людям нечего носить?
— Есть. Но дело в торговле. И в моде. Как у вас все предпочитают красный цвет, даже ружья американцы продают с красными прикладами, так и каланы притягивают богатых людей. А нечего носить китайцам.
Калан не бобр, а зверь из семейства куньих, только приспособлен к морской жизни. Не так хорошо, как тюлени. Но зато мех его уникален — ровный, сантиметра два-три, не более, очень густой и мягкий. И настолько плотный, что не намокает, что важно при дожде. Равных нет по красоте и прочности. Особенно ценен старый «седой бобер». Именно из него бобровый воротник, что «морозной пылью серебрился» на плечах Евгения Онегина.
Здесь одна шкура калана стоит двадцать рублей товаром неважного качества, но дорогого. Если сдает алеут. То есть зависимый северный крепостной. А если индеец, то уже около ста рублей. И все равно возьмут, потому что на Дальнем Востоке России продадут уже за сто пятьдесят рублей денег. И купят там товара на триста и более местных рублей. А не возьмешь, заберут американцы.
В Европе калана уже сдают за четыреста рублей, но лучше в Китае, где берут по пятьсот. Это средняя цена. Некоторые особо большие шкуры идут и по тысяче серебром. Крепостной в России стоит в среднем двести рублей. Такая вот экономика. Но серебро из Китая хорошо, а чай лучше. За пятьсот рублей можно взять сто пятьдесят килограмм лучшего чая, а в России продать уже за девятьсот. Таким образом, шкурка, добытая алеутом, поднимается в цене раз в пятнадцать.
Но не одними каланами живы. Основной предмет скупки простой речной бобр. Это универсальная валюта для обмена с местными и материальной оценки чего угодно. Конечно, размер имеет значение. От шестидесяти копеек за маленького до двух рублей с полтиной за большого. В Европе и Китае такой большой бобр уйдет за сорок серебром. Такое же соотношение с выдрами, черно-бурыми и рыжими лисицами.
Эту экономику я и рассказал вождям.
Здесь велика потребность в одеялах, тканях, особенно миткалевых, топорах, гвоздях, полосовом железе. Табак и вовсе является валютой. Его фунт стоит полтора рубля в шкурах. Но тлинкиты предпочитают вирджинский, а не черкасский с Украины. И мы не конкуренты американцам. Товары их отменного качества, а не «бросовые для обезьянок». Корабли бостонских верфей качества недосягаемого, хоть и без роскоши устроенные. Команды кораблей — суровые профи.
Табака мы закупили еще в Мексике. Ткани из Китая и Персии. Не считая всего остального.
Вожди задумались, а я предложил покурить. А заодно раздали подарки — одеяла, отрезы, топоры, порох. Очень понравились персидские копья. Каждый вождь захотел по два. Мы не жмотились. Вождю я поднес персидский лук и колчан со стрелами. Глаза Красного Копья загорелись, но, как и положено индейцу, лицо не дрогнуло. Все гурьбой повалили пробовать.
Красное Копье наладил тетиву. Вложенная стрела пахнет нездешним пряным запахом. Мышцы вождя вздулись. Лук скрипнул. И зазвенела спущенная тетива. Стрела вошла в большой щит, прошила на сквозь и застряла в сосне. Персидские луки вызвали неописуемый восторг.
Напряжение переговоров спало. Индейцы поняли, что речь не идет о мести или объявлении войны. Да еще и подарки понравились. Настроение изменилось. Краснокожие оживились и занялись приготовлением к обеду. В традициях индейцев такие мероприятия праздновать. Когда устраиваются торги на русских кораблях, то в первый день ничего не покупают. Сначала пляшут, поют, лезут на корабли угощаться рисовой кашей с патокой. А уж на следующий день начинается обмен. Причем индейцы торгуются люто. Куда там персам или китайцам. А уже после сделки требуют еще и прибавки — истак. И получают. Традиция такая. На дорожку дарят им табака покурить или пожевать.
А я пошел искать Алену.
Наши на улице мирно беседовали с аборигенами. Алена оказалась неподалеку. Но узнал я жену не сразу. Возле ног довольной до нельзя шаманки сидела беловолосая моя красотка в индейском платье лосиной скобленой кожи с бахромой и вышивкой. Лицо раскрашено красной краской и белыми точками. Шаманы кланов сидят кружочком.
Я подошел, поклонился шаманке и с улыбкой указал на Алену.
— Жену верните.
— Это теперь наша дочь, — ответил один из шаманов, — она такая же как мы, только белая. Но это не беда.
Серьёзное заявление. Шаманы отдельная каста и очень влиятельная. Вождя можно поменять, а шаман сам решает, кого ставить за себя. Но тем не менее, Алена поднялась и шепнула мне на ухо: «Все хорошо. У меня свои вербовки и комбинации. Они одобрят сотрудничество с тобой. Решай смело». И я решил.
