– Что вы делаете? – спросила Оля Зайцева.
– Ничего. – Она спрятала в карман пустую банку. Повернулась. Повариха преградила путь. Сдула выбившуюся из-под шапочки прядь, уткнула кулаки в бока.
– Что вы туда вылили?
– Я только понюхала, – оправдывалась Тамара. Сердце заколотилось учащенно, забегали глазки.
– Кать, она какую-то дрянь в суп плеснула.
– Девочки, вы чего…
– Дай сюда банку! – потребовала повариха.
– Это водичка была. Густоту разбавить.
– Дай! Сюда! Банку!
Зайцевы наступали, хмурясь.
– Хорошо, хорошо! – Тамара подошла к столу. Во рту пересохло. Что же она наделала? Зачем не послушала Господа, поторопилась, побежала впереди паровоза? А если они не поймут? Из-за ее глупой нетерпеливости откажутся принимать Бога? Если узнают о Боге, а Он не будет готов?
«Господи, прости меня! – взмолилась Тамара. – Я как лучше хотела!»
Она схватила за ручки тележку для противней и толкнула в сестер.
– Ах ты ж…
Тамара ринулась к выходу. Катька Зайцева вцепилась в плечо.
«Ради тебя, Господи, живу, и умру ради тебя!»
Взгляд уперся в висящие над столом ножи. Она пихнула Катьку локтем, так что у той клацнула челюсть. Сорвала с крючка тесак. Лезвие рассекло воздух… и подставленную ладонь Катьки. Брызнула кровь. Эх, ею бы Боженьку напоить…
Катя верещала, прижав кисть к груди.
Оля ошарашенно моргала.
На мгновение Тамара очутилась в подвале. Лицо вздувалось и шевелилось на стене. Нарисованные зрачки вращались в глазницах.
– Убей их, – проскрежетала трещина рта.
Тамара крепче стиснула рукоять.
– Убью вас!
«Убей».
– Убью!
Она наступала, чертя острым лезвием зигзаги.
Оля ринулась к печи. Тамара атаковала, чиркнув тесаком. Наточенная кромка распорола белый халат и плечо. Тамара зарычала, тыкая ножом в дернувшуюся было Катьку – та отпрыгнула.
«Режь! Режь! Режь!»
Тамара накрутила волосы Оли на кулак, впечатала повариху в посудомоечную машину. Занесла лезвие.
Она не слышала, как учитель рисования Прокопьев влетел на кухню, мигом оценил ситуацию и схватил первое попавшееся под руку – разделочную доску.
Тесак пошел вниз, метя в горло кричащей Зайцевой.
Разделочная доска рубанула по затылку, останавливая лезвие на полпути. Нож выпал, звякнув о плитку. Тамара повернулась к Прокопьеву профилем, вытаращенным глазом. Учитель ударил; доска плашмя врезалась в висок, накрывая Тамару багровой мглой беспамятства.
Участковый уполномоченный отдела внутренних дел младший лейтенант Ушаков покормил кроликов и подоил корову, подискутировал с женой и показал теще дулю, после чего отправился на «развод» в актовый зал ОВД. По дороге узнал, что свихнувшаяся Тамара Яшина, устроившая в школьной столовой резню, жила не одна, а с внучатой племянницей из Пскова, и племянницу эту никто не видел с октября.
Родители девушки – Лили – разрывали телефон звонками.
– Сучье вымя, – бормотал Ушаков, вылезая из «нивы».
Слухи о поножовщине молниеносно разлетелись по Горшину. Небывалая история: человек, работавший с детьми, оказался психопатом. Ранил двух поварих и неизвестно, чем бы занялся дальше. Хвала небесам, расторопный учитель обезвредил сумасшедшую. Прибывший наряд арестовал вахтершу.
И ведь не спишешь на влияние компьютерных игр и американских фильмов.
Ушаков вошел в заваленный снегом двор. Сгущались сумерки, жилье Тамары выглядело пустым. В соседнем доме горел свет, мальчишка наблюдал из окна за участковым. На звонок никто не среагировал. Лейтенант плюнул в сугроб, побренчал ключами. С третьего ключика отпер дверь.
– Полиция! Есть кто живой?
Дом хранил тишину. Ушаков поскрипел половицами.
Коридор, туалет, кухня. Смотреть не на что, типичная обитель пенсионерки. Ушаков выудил из упаковки мятную пластинку, разжевал.
«Ладно в Штатах, – думал он, – подростки устраивают в школах стрельбу, так у них же мозг с детства промыт кровавыми сценами. А чем не угодили смирной седой вахтерше поварихи? Вчерашний салат подали? Черствую булку?»
Ушаков включил кран и холодной водой ополоснул лицо. Харкнул в мойку, снова вышел в коридор. Половицы надсадно пищали. В унисон застонали дверные петли.
– Эй! – крикнул Ушаков. – Полиция, выходи.
Крррр…
Дверь в конце коридора приоткрылась, оголяя черную утробу комнаты. Ушаков достал телефон и зажег фонарик.
– Не шути со мной! – предупредил он.
Кругляш дверной ручки стукнул о стену. В проеме клубилась тьма. Челюсти Ушакова двигались напряженно, жуя резинку.
– Хорошо, я сам зайду.
С папкой под мышкой и фонариком в правой руке он подошел к дверям.
– Лиля?
Пахло скисшим молоком и мочой.
«Сучье вымя», – занервничал лейтенант.
Большое, громоздкое вырисовывалось в темноте. Послышалось, кто-то хихикнул на кухне, но, вероятно, это старые половицы шутили с нервной системой участкового. Папка выскользнула на пол, он не обратил внимания. Левой рукой ощупывал стену возле дверной коробки.
Луч фонаря высветил ногу. Босую стопу с облезшим лаком на ногтях.
«Плохо», – констатировал Ушаков.
Пальцы нашли клавишу выключателя.
Клац.
