Порез полностью

Когда я поднимаю глаза, в мою сторону повернуты два ряда голов. Я вдруг вспоминаю детскую книжку, которую бабуля подарила мне, когда я была маленькой, – о французской девочке Мадлен, жившей с двенадцатью девочками, которые «все делали парами»[7].

Я беру свою пластиковую ложку и леплю небольшой холмик из картофельного пюре.

– Мы про нее ничего не знаем, – слышу я Дебби. – Она не разговаривает.

Я делаю маленький лыжный склон из пюре, потом разглаживаю его ложкой. Остальные девчонки возвращаются к обсуждению петиции, а я решаю, что мой ужин закончен, что пора отнести поднос к конвейерной ленте, которая везет грязные тарелки, и кружки, и недоеденную еду через проем в мойку, где все они исчезают.

Я встаю и пытаюсь протиснуться между стульями нашего стола и теми, что сзади нас. Места мало, и я держу поднос высоко, чтобы никого не задеть. Благополучно миную Сидни и Тару. Когда подхожу к новенькой, она отклоняется назад; я задеваю носком обуви ножку ее стула. Молоко выплескивается из стакана ей на спину.

– Господи! – Она чуть ли не выплевывает это слово. – Смотри, что делаешь!

Она вытирает свитшот бумажной салфеткой. Все они пялятся на меня, шесть больных девчонок, которые сидят чуть ли не парами, как в книжке, и ждут, чтó я предприму.

Я как-то пробираюсь через море столов, и стульев, и еще стульев, пока наконец не оказываюсь рядом с лентой конвейера.

Дежурная по столовой, крупная женщина, которая сидит на страже возле мусорного бачка, чтобы следить, сколько еды выбрасывают анорексички, бросает на меня настороженный взгляд и снова утыкается в свою книгу в мягкой обложке.

В другом конце столовой разбивается тарелка; тут и там раздаются непременные аплодисменты. Дежурная встает, кладет книгу на стул обложкой вверх, приносит метлу и совок девочке, уронившей посуду.

Я стою перед синим бачком, на котором написано «Переработка», и вожу пальцем по краю своей алюминиевой тарелочки из-под десерта, понимая, что сейчас на меня никто не смотрит и что, вообще-то, надо всего лишь разломить тарелку напополам, чтобы получился хороший острый край. Звон посуды и голоса приглушаются до шелеста, пока я сую тонкий и невозможно легкий алюминиевый диск в карман. Я наконец спокойна, ведь теперь я знаю: у меня есть то, что нужно, даже если я не буду использовать это сразу.

Вечером Сидни ворочается, и крутится, и теребит одеяло почти час после отбоя. Я лежу на спине и считаю секунды, молясь, чтобы она быстрее заснула, чтобы я могла услышать ее вдохи-выдохи – чтобы и я могла заснуть.

Она переворачивается и смотрит в мою сторону.

– Кэлли, – шепчет она. Между нашими кроватями всего около полуметра.

Я задерживаю дыхание и пытаюсь сделать вид, что сплю.

– Кэлли? Кэлли, – говорит она. – А ты продолжаешь делать это?

Я не шевелюсь.

– В смысле, ты все еще, ну, это, режешь себя?

Из коридора доносится поскрипывание сестринских туфель Руби, делающей обход. Судя по звуку, Руби в четырех дверных проемах от нас. Я делаю из этого задачу, как в контрольной по математике: если туфли Руби скрипят каждые две с половиной секунды и она находится на расстоянии четырех спален, то за какое время она дойдет до нашей двери?

– Короче, Кэлли. – Сидни шумно выдыхает, как она делает, куря воображаемую сигарету на Группе. – Мне норм, что ты не хочешь разговаривать.

Еще несколько скрипов, и Руби у нашей двери.

Сидни вздыхает.

– Только не это, в общем… пожалуйста, не режь себя.

Слезы, теплые и неожиданные, жгут мне уголки глаз, но я не плачу. Плач – это для Сэма. Мама тоже плачет. А я не плачу. Я поворачиваюсь на другой бок, когда Руби проходит мимо. Она ненадолго замирает возле нашей двери, короткий перерыв в скрип-скрип ее туфель. Потом она идет дальше. И еще через некоторое время я замечаю, что Сидни, наверное, уснула, потому что до меня наконец доносятся ее размеренные вдохи и выдохи.

На следующий день по дороге к твоему кабинету Ума откашливается. Она подносит руку ко рту, а потом говорит, что у нее для меня новости: она сопровождает меня в последний раз. Голос у нее тихий и нетвердый.

– Я выпускаюсь, – говорит она. – Завтра.

Она улыбается своей тренировочной улыбкой, и мне в голову приходит один из тупых папиных анекдотов. Семья едет на новенькой машине с откидным верхом. Машина подскакивает на кочке, и один ребенок, девочка по имени Ума, выпадает из нее. Но семья не останавливается. И безумно едет дальше. «Сечешь? – сказал бы он, улыбаясь до ушей. – БезУмно?»

«Псих-ты» станет безУмным заведением, когда Ума уедет. Я бы хотела рассказать ей этот анекдот – в качестве подарка на выпускной. Но она уходит, а я сижу рядом с НЛО – безУмно – и гадаю, как это ей стало лучше, если выглядит она все так же.

Ты хмуришь брови и просишь посмотреть на тебя минуту. Я смотрю мимо, на белку, усевшуюся на конец ветки.

– Кэлли, – мягко произносишь ты. – Нужно, чтобы ты подумала, хочешь ли ты и дальше ходить ко мне.

Белка ковыряет свой желудь, подозрительно оглядывается, потом возвращается к еде.

– То, что мы двое сидим тут ежедневно и я смотрю, как ты считаешь полоски на обоях, тебе не помогает.