Порез полностью

Я трогаю один край указательным пальцем, проверяю. Грубый, неровный, как надо.

Я подношу к нему запястье. По затылку бегут мурашки. Я закрываю глаза и жду.

Но ничего не происходит. Никакого облегчения. Только какое-то странное тянущее ощущение. Я открываю глаза. Кожа на моем запястье зацепилась за край острой половины тарелки и собралась в складку. Я оттягиваю кожу в другом направлении, и в запястье появляется тупая пульсация.

Я задерживаю дыхание и надавливаю на кусок металла. Он аккуратно входит.

Внезапно текучий жар разливается по всему телу. Боль настолько острая, настолько неожиданная, что у меня перехватывает дыхание. Никакого прихода, никакого облегчения. Только боль, пронзительная, пульсирующая боль. Я роняю половинку тарелки и обхватываю запястье другой рукой, смутно осознавая прямо в процессе, что я делаю нечто, чего никогда не делала раньше. Я никогда не пыталась остановить кровь. Никогда не вмешивалась. Никогда не было так больно. И никогда не было такого, чтобы не сработало.

Я на минуту отпускаю другую руку и вытираю запястье о рубашку; кровь на миг останавливается, потом снова течет. Я опять зажимаю рану и опять пытаюсь игнорировать пульсирующую боль и капли пота, выступающие на лбу и над губой; потом я опускаю глаза и вижу, что кровь сочится сквозь пальцы.

Меня вдруг пронизывает разряд электричества, раскаленной добела энергии. Внезапно я на ногах, не в постели, выхожу из комнаты. Никаких мыслей, только шаги. Вдоль по коридору, за угол, к столу Руби. Протягивая вперед руку, словно приношение.

– Ох, деточка, – говорит Руби, увидев меня. – Ох ты ж, деточка моя.

Она начинает действовать: открывает шкаф с аптечкой первой помощи, берет мою руку в свои – все одним стремительным движением. Она разматывает свернутую марлю, вытирает кровь, затем промывает порез каким-то средством. Жжет, но, по крайней мере, на мгновение боль стихает. Тогда я замечаю, что рана не такая глубокая, что она не страшнее остальных, и гадаю, почему так кровит и почему я показала ее Руби.

– Кровотечение сильное, – говорит Руби, прижимая марлевую салфетку к порезу. – Но рана неглубокая. Можно не зашивать.

Она обхватывает мое запястье обеими руками, словно молится, и притягивает его к своей груди, так близко, что я чувствую, как она дышит и ее грудная клетка поднимается и опускается. Она зажимает рану с такой уверенной, устойчивой силой, что через некоторое время кровотечение останавливается и боль начинает стихать.

Наконец Руби опускает мою руку, забинтовывает порез, сделав с дюжину быстрых закручивающих движений, и закрепляет повязку парой кусочков пластыря. Минуту мы стоим и разглядываем ее работу. Потом Руби опускается в кресло, одной рукой опираясь на него и поддерживая тяжесть своего тела. Она со вздохом усаживается.

Мое тело вдруг становится очень легким, таким легким, что может улететь. Я представляю, что я гигантский воздушный шарик на параде «Мейси»[8], возносящийся вверх, прочь от поста Руби, высоко над «Псих-ты». Мне приходится сесть.

Руби наклоняется ко мне, берет мои руки в свои и кладет их себе на колени.

– Сама перепугалась, да? – говорит она.

В коричнево-черных глазах Руби – мое крошечное испуганное отражение.

– И отчего тебе охота делать такие вещи?

Наши руки – пепельно-бледные и темно-коричневые с красноватым оттенком – переплетены на коленях Руби, ткань ее халата очень мягкая после многих стирок.

– Мм? – говорит она, будто я что-то сказала, а она не расслышала. – Почему бы тебе не рассказать нам, что тебя мучает?

Я раздумываю, не высвободить ли мне свои руки из ее рук, но это потребовало бы огромных усилий, а я устала, очень устала.

Руби вздыхает.

– Что бы тебя ни мучило, деточка, вряд ли оно больнее, чем вот это.

Руби провожает меня до спальни, обхватив рукой за талию. На этот раз вопрос о дистанции между нами не стоит: я позволяю себе опереться на нее. Она говорит, мне повезло, что порез неглубокий, что мне, возможно, вколют противостолбнячную сыворотку и что ей придется написать отчет об инциденте.

– Стандартная рабочая процедура, – говорит она. Мне приходит в голову, что меня могут отправить домой или в «Чувихи», и я очень хочу, чтобы Руби рассказала мне что-нибудь о своем понимании жизни или хотя бы объяснила, что такое «рабочая процедура», но, когда мы подходим к моей спальне, она, кажется, думает о чем-то другом. Она отпускает мою талию, открывает шкаф, вытаскивает одну из ночных рубашек, купленных матерью.

– Надень-ка вот это, деточка, – говорит она. – А одежду давай сюда, я постираю. Я вот тут обожду.

Она выходит в коридор.

Я переодеваюсь в ночнушку, собираю в кучу одежду и направляюсь к двери, чтобы отдать грязное Руби. Но что-то останавливает меня на полдороге между кроватью и дверью, какое-то смутное чувство, будто я что-то забыла. Потом я иду обратно к кровати, беру оба заостренных куска тарелки, поворачиваюсь и отношу все это Руби.