Порез полностью

Я не понимаю. Этот ее наряд – мне? Хочет, чтобы я на нее посмотрела? Хочет, чтобы замерзла, глядя на нее?

– Звонят, – говорит она. – Тебе. – Она собирается уйти, но потом останавливается. – Эй, а как работает лечебное молчание по телефону? В смысле, откуда они вообще знают, что ты взяла трубку?

У меня горят щеки. Я откладываю свой учебник по геометрии, встаю с кровати и иду за ней по коридору, считая, сколько раз ее желтые шлепанцы чмокнутся о блестящий зеленый линолеум.

Она на мгновение замирает у входа в свою спальню, которая расположена прямо рядом с телефонной кабинкой.

– Не волнуйся, – говорит она. – Я не буду подслушивать, как ты не разговариваешь.

Я сажусь на маленькое гнутое сиденье в телефонной кабинке и протягиваю руку, чтобы закрыть дверь. Но здесь нет двери. Иногда я забываю, что здесь нигде нет дверей. Я поднимаю трубку, все еще теплую от рук предыдущего человека, и таращусь на концентрические круги крошечных дырочек в ней.

С того конца доносится слабый голос моей матери, он звучит с надеждой:

– Кэлли? Это ты?

Я задерживаю дыхание. На заднем фоне кухонные шумы: булькает посудомойка, закрывается выдвижной ящик.

– Ох, боже мой, – говорит она, и ее голос становится капельку тише, словно она разговаривает сама с собой. – Как мне узнать, что ты вообще взяла трубку?

У меня деревенеет спина: эти же слова использовала новенькая. Я чуть-чуть ерзаю на сиденье, затем немного кашляю.

– Ну, надеюсь, ты там, Кэлли, потому что мне надо тебе кое-что сообщить. – Какое-то время она ждет, потом вздыхает. – Ладно. Они говорят, ты сопротивляешься лечению.

Я перекладываю трубку в другую руку и вытираю ладонь о штанину.

– Оппозиционное что-то там такое, они говорят. Оппозиционное поведение.

Оппозиционное поведение. Звучит как нечто очень преднамеренное. Умышленное.

– Ты слушаешь?

Я забываю, что решила не кивать, – и забываю, что мама вообще не может видеть, как я киваю.

– Они говорят, что, наверное, отправят тебя домой.

Дверной проем маленькой кабинки шатается. Он сужается, потом расширяется.

Мама говорит, мол, работники «Псих-ты», наверное, хотят отдать мое место кому-то другому. Кому-то, кто хочет работать. Кому-то, кто хочет выздороветь.

Пол кабинки кренится, потом уплывает куда-то.

Теперь она говорит что-то про школу.

– И в школу тебя тоже не возьмут, – говорит она. – Пока ты не прошла лечение.

Я отвожу трубку от уха. Голос матери становится почти неслышным, далеким – стоит нам порядочных денег… как бы у твоего отца не случился инфаркт… не понимаю, почему… – пока наконец не наступает тишина; остается только слабое потрескивание на линии.

Пол совершенно не там, где он должен быть, когда я выхожу из телефонной кабинки: словно делаешь шаг с бордюра, не зная про бордюр, и нога проваливается в пустоту. Я хватаюсь за дверной косяк, потом заставляю себя идти в комнату. Но коридор весь в мареве, как асфальтированная дорога в жаркий летний день. Гладкие зеленые квадраты линолеума вздымаются у меня на пути, а потом уходят из-под ног. Еще впереди склон, линолеумный холм, на удивление трудный, и он без предупреждения превращается в ложбину, в такую вытянутую, углубленную канаву, тянущуюся по коридору между телефонной кабинкой и моей спальней.

Когда я наконец добираюсь до комнаты, свет уже выключен и Сидни в кровати. Я сразу ложусь в постель и натягиваю одеяло до самого подбородка, хотя после похода от телефонной кабинки до спальни я вся в поту. Рубашка и штаны задираются под одеялом, я натягиваю рубашку обратно, но на штаны меня не хватает. Я слушаю дыхание Сидни. Без толку. Я поворачиваюсь, рубашка перекручивается. Я поворачиваюсь в другую сторону и одергиваю ее.

Я поворачиваюсь на один бок – комната опрокидывается на другой. Я представляю, как моя кровать – кровать, которую «Псих-ты» хочет отдать кому-то другому, – проваливается сквозь гигантский люк в полу.

Потом до меня доносятся шаги Руби – она приближается к нашей двери. Перекатывание комнаты прекращается, мебель утверждается на своих местах. Затем Руби идет дальше.

Прежде чем пол снова начнет крениться, я сбрасываю одеяло и сползаю с кровати. Одной рукой я приподнимаю матрас, другой шарю под ним. Матрас неожиданно тяжелый. Рука у меня дрожит от напряжения, сгибаясь под его весом. Потом я нащупываю ее. Ближе к изножью кровати – десертную тарелку. Я тянусь вперед, хватаю ее и бросаю матрас – шлеп.

– А? – Сидни приподнимается, ее глаза полуоткрыты.

Я застываю.

Сидни падает обратно на подушку, вздыхает и снова начинает равномерно дышать.

Я забираюсь в постель, двигаясь теперь спокойно и уверенно, ложусь на живот и укрываюсь с головой. В темной палатке из одеяла я сгибаю тарелку пополам, разглаживаю сгиб и начинаю загибать одну половину вперед и назад, вперед и назад, как будто делаю это по инструкции, вперед и назад, пока сгиб не становится ломким. Когда я рву ее, сгиб легко поддается, и у меня в руках две аккуратные половинки с заостренными краями.