Произнеся имя мужчины в слух, я будто с новой силой всколыхнула рану, которая не успела даже немного подсохнуть. Тяжелые слова Шаворского вновь упали на плечи неподъемным камнем и меня повело. Дабы не показаться неуравновешенной неженкой, я просто аккуратно скользнула на диван и оперлась на него всем телом. Руки и ноги облегченно «выдохнули», раскинувшись на мягкие боковые подушки, отдыхая от непосильной ноши, и тут же заныли с новой силой, как при сильной простуде.
— Я не буду говорить с тобой, пока ты не поешь! — ультимативно сказала она и, не дожидаясь позволения, спрыгнула с высокого стула, сняла прозрачную чашку с общей подставки, налив туда воды из позолоченного графина на столике. Мучное и питье были поданы мне прямо под нос со словами, — Поверь, тебе этот разговор нужен больше, чем мне, и я не собираюсь метать бисер перед свиньями, так что ешь, а то я боюсь, что ты в любой момент можешь упасть в обморок и меня не дослушать.
— Я буду есть, а ты говорить… — хрипло прошептала я и, откашлявшись, выхватила чашку из ее рук и жадно осушила ее до дна. Виола тут же встала и пошла за новой порцией, пока я нехотя отщипнула первый кусочек мягкой, не понятной по консистенции, булочки, пахнущей яблоком в корице и лимоне. Меня тут же затошнило и я скривилась, как пятилетний ребенок перед щавелевым супом, — Я жду.
— Ждет она… Все время что-то ждете, как дети… — пробухтела себе под нос Виола и, только вернувшись обратно ко мне и вручив чашку в свободную руку, коротко проинформировала: — Состояние Роберта намного лучше, чем кто=либо мог предположить. По его инициативе остаток лечения переносят в Нью-Йорк и сегодня он будет переправлен туда частным рейсом. Я хочу, чтобы ты полетела с ним и это не обсуждается.
На протяжении ее короткого и очень четкого изречения мои эмоции прыгали как американские горки: от полного оцепенения и жалости к себе до абсолютного не понимания ее мотивов и желаний.
— С чего вдруг? Меня уже освободили от его внимания… — откладывая ненавистный пакет с булкой, я снова жадно припала к воде, в этот раз просто стараясь скрыть таким образом как сильно ее слова взволновали меня.
Виола неожиданно вскочила с места и принялась расхаживать из угла в угол довольно таки просторной комнаты, растерянно потирая ладони и неуютно переминаясь с ноги на ногу, прежде чем выдать отчаянную тираду, с нотками полного сумасшествия:
— Он — придурок, а ты — наивная дурочка! Я клянусь тебе, что Роберт выгнал тебя из лучших побуждений… Блядь, ну сколько раз ты говорила ему, что ненавидишь? Сколько раз просила тебя отпустить? Пожалеть? Он просто выполнил твое желание! — затем она резко замерла и смерила меня пронзительным, до дрожи в коленках, взглядом, — К тому же, он не потерпит твоего пребывания с ним из жалости. Разве не из этих побуждений ты вдруг решила остаться? Я знаю Шаворских не понаслышке, кровь у них одна — горячая, как раскаленный метал, но душа все равно ранимая, хоть они бы не признали этого и под дулом пистолета… — она казала этот как-то гордо, будто это было явное достоинство, к которому она каким-то боком все же прикоснулась, а затем женщина слегка отряхнулась и строго сказала, продолжая вновь свои нелепые движения по комнате, — Все это — философия! Вот, что я хочу тебе сказать… Ты просила меня стать Роберту матерью и я… пытаюсь. Хоть он и упертый осел, настаивающий, что «ее жизнь без меня будет намного счастливее», я прошу за него… Выбери жизнь с ним! Я согласна, Роберт бывает неоправданно жесток, порой слишком холоден и эгоистичен… Но что я могу сказать, вновь, не понаслышке — если Шаворский влюблен, он зависим от пассии, как от наркотика. Любовь такого мужчины ценна, как «Турмалин Параибы». Он будет лелеять тебя, охранять, защищать…
— Но отец Роберта изменял тебе, как ты можешь с таким восхищением описывать это? — недоверчиво переспросила я, понимая кого на самом деле имеет ввиду Виола. Тут же напоровшись на ничего не понимающий взгляд, пояснила: — Роберт сказал, что именно поэтому вы развелись.
В миг на лице женщины появилась какая-то титаническая усталость и она засмотрелась куда-то… в прошлое, вытянув себя из воспоминаний легким усилием. Смахнув тяжелую слезу, которая словно выпускала весь скопившийся в ней негатив, она нежно посмотрела на меня и тихо прошептала:
— Это была я… Я изменяла Шаворскому-старшему… Он слишком сильно любил, чтобы посметь пойти на такое.
— А затем ты ушла, а он разрушил твою карьеру! — снова напомнила я ей, непонятно кому и что пытаясь доказать.
— Он умолял меня остаться… Готов был все простить… — прошептала она и, устало подойдя к окну, обняла себя руками, заметно задрожав, — Он всегда был таким… властным, ревнивым, жестким, что мне хотелось поставить его на место. Знаю, измена не лучший вариант, но я просто не представляла, как еще можно показать ему — я не настолько зависима от нашей любви, чтобы просто слепо подчиняться.
