Следуя обычаям англичанок, я отвернула краны и позволила горячей струе слиться с ледяной в огромной оливковой ванне. Восстав из пены, я оделась для путешествия. За дверью по-прежнему ни звука. Медленно передвигаясь, я складывала вещи. Кровать убирать не полагалось. Я осторожно присела на край постели, чтобы не дать пляшущим во мне серебристым пузырькам полопаться, выпустить свой веселящий газ и вознести меня к потолку. Посидела, несколько раз прочитала на тумбочке у кровати оправленный в красное дерево сертификат члена Жокей-клуба, выданный двадцать лет назад мистеру Дункану Макинрею — жокею и заводчику английских чистокровных. Но пузырьки не успокаивались и, подняв меня, вынесли из комнаты в открытый мир.
Спустившись почти неслышно, в кухне я обнаружила Мэй и Ричарда за кофе.
— Привет! А мы решили дать тебе выспаться! Садись, выпей кофе, — пропела Мэй.
— Не беспокойтесь, Анна, времени еще много, — сказал Ричард. В руках у него красная кружка «Nescafe» выглядела как на рекламном ролике: «Мы любим друг друга, и путешествие длиною в жизнь начинается… Nescafe. Все еще только начинается!». Видеоряд: голубые глаза и рубашка — надежда; золото волос и солнечных бликов — счастье; зеленая ветка жасмина брошена на дубовый стол — молодость, свежесть, начало, вечность.
«Времени еще много». Подумать только! У меня на родине не услышишь даже «времени уже мало». Скажут просто: «Времени нет».
Не торопясь, Мэй загасила последнюю сигарету, вымыла стаканы, кружки и пепельницу. Это было совсем на нее не похоже и отмечало важность события и дальность пути. Мэй перекинула через плечо свою маленькую черную сумку с золотым замочком, подкрасила губы. На узких белых мордах Опры и Водки заалели, как кровь, следы ее поцелуев. Атласная угольная головка Мышки чернела, как и прежде. Ричард, держа в каждой руке по баулу, пнул дверь ногой, и павлин свалился с крыльца с возмущенными криками.
— Enjoy your time in Scotland! [127] — пропел нам в спину хор помощниц. Дэбби помахивала веником. Пара аккуратных пожилых женщин в белых передниках протащила по коридору моющий пылесос. Дверь за нами захлопнулась.
Ричард выруливал на дорогу к Ньюмаркету. Изгороди пышно цвели, и в этот понедельник двадцатого июня к белым соцветиям боярышника нежно приникали светло-малиновые коронки собачьей розы. Мэй щебетала. Если прислушаться, можно было узнать и о точном маршруте поездки, и как Мэй намерена впервые без мужа проверять работу своего отеля — там, далеко на севере, у острова Скай, и что Скай — самый большой из Гебридских островов, и что когда-нибудь мы, конечно, отправимся вместе еще севернее — на Внешние Гебриды — туда, где они с Дунканом видели однажды с берега настоящих больших китов. Киты проплыли совсем близко, пуская высокие фонтаны. И что сейчас вся Шотландия в цвету — золотится на склонах холмов bonny broom, [128] а вот вереску время придет только в августе, и к цветению вереска я обязательно должна снова оказаться на холмах Шотландии вместе с ней.
Грустная и горестная была эта щебечущая песенка. Время, беспощадное время! Не вернешь ты мне моего Дункана — веселого, отчаянного шотландца Дункана, моряка и жокея! Любовь мою, мою молодость — нет, не вернешь! Вот о чем пела среди живых изгородей на зеленой дороге к Ньюмаркету синеглазая хозяйка Стрэдхолла, окрестных земель и отеля у острова Скай.
Миновали Ньюмаркет, лихо прокатившись по единственной его улице, выбрались на автостраду и по серому асфальту, под небом, таким же серым, как трава у дороги, двинулись к Лондону. Проносясь мимо, с неприязнью косились мои друзья-помещики в сторону старинных университетов и только дважды рукой махнули: — Там Оксфорд! Там Кембридж! Да и меня скорее отпугивали, чем привлекали клубившиеся над цитаделями знаний густые облака академической мудрости. Мимо, мимо!
И вот уже Лондон Стэнстэд — аэропорт внутренних линий. Мэй выдает мне таблетку валиума, а Ричард уверенно берет за руку.
— Вы позволите держать вас за руку все время полета, Анна? Очень долго — целых сорок пять минут. Но для меня это будет одно мгновение. Так говорили в старину. Но это правда! — Он смеется. Я содрогаюсь.
— Это от страха, Ричард, — губы плохо слушаются, и получается сдавленный шепот. И вижу: улыбка сразу же исчезает, брови сдвигаются. Он расстроен, но, взглянув на меня, легко верит: это и правда от страха. Снова улыбаясь, Ричард пропускает вперед Мэй и отдает ее во власть рыжей девушки со строгим ртом и серьезными голубыми глазами. А теперь моя очередь. Девушка снимает сумку с ленты транспортера и просит открыть. Я расстегиваю молнию, нервно дергая и застревая.
— Так. А теперь это отделение, пожалуйста.
Ах, еще карман. Его я не заметила. Сумку для поездки в Англию дала мне Валентина — своей не было. Открываю пустой карман сбоку.
— How! Could! You! Explain! THIS? [129] — в голубых глазах девушки, округлившихся от неожиданности, сверкает негодование.
