— А вот этого не скажу. Держу пари, что вы боитесь летать на самолете.
— Ричард! Нет, невозможно. Вы и это знаете.
— Догадаться нетрудно. Вот чтобы вы не боялись, я вам в самолете и буду рассказывать. А сейчас ложитесь спать. Я хочу, чтобы вы очень, очень стремились в самолет. Там вас ждет что-то страшно интересное, Анна. Хватит на весь полет до Глазго.
Я вошла в свою спальню, включила лампу у изголовья кровати и без сил опустилась на цветастое покрывало. Обещанный перед путешествием в Шотландию «спокойный день», кажется, завершился.
Снизу, из кухни, раздался знакомый звук. Ну да, конечно: телефон. Мэй в своей спальне трубку не поднимала — видно, спала непробудным сном. Телефон все звонил и звонил. Это показалось мне странным. Вряд ли англичане: слишком поздно, слишком настойчиво. А вдруг? И я ринулась вниз по лестнице.
— Алё-ё… — вяло проговорила трубка голосом Валентины. — Это Аня?
— Аня, Аня. Ты что, не узнаешь? — Напрасно, напрасно надеялась, — отругала я себя и горько пожалела, что так сорвалась к телефону.
— Не — а… У тебя голос так изменился… Стал какой-то английский…
— Какой еще английский? Валентина, ты что? Ты вообще знаешь, который час? Тут, в Англии?
— Не-а… Ой, Ань, извини… У меня депрессия, Ань… А у тебя голос такой энергичный, звонкий какой-то… Я же говорю — английский… Я вообще так, на всякий случай позвонила. Вдруг ты подойдешь…
— Валентина, — сказала я, вспомнив, как Ричард говорил о друзьях и устыдившись, — милая! Как я рада. Ну, говори, что у тебя. Давай.
— Доллинька бабушкина умерла. Сегодня на Бугре похоронила. Она тосковала очень. Старенькая, вот и сердце не выдержало…
Валентина говорила, а я видела наш Бугор — высокий берег Москва-реки у Бородинского моста. Сейчас он занесен белым тополиным пухом, и метет, словно зимой, поземка, заметает свежую собачью могилку. За рекой садится багровое круглое солнце — чем ближе к земле, тем больше диск в розовом жарко-туманном мареве.
Да, Бугор… Здесь началась наша жизнь. По Бугру родители катали нас в колясках. С него мы, школьницы, скатывались на санках. Здесь, над рекой, совершались наши первые, трепетные, еще не взрослые прогулки. Здесь, с собакой на поводке, встречаю я каждое утро. Под ногами, в серых гранитных берегах, течет Москва-река. Внизу, за рекой, текут машины. За спиной встает солнце. Лучи света, сплетенные в тонкую солнечную сеть, колеблются под мостом. Сюда прихожу я и на закате. Солнце плавно опускается куда-то за Дорогомилово, как купальщица в реку, и вот уже дрожат в черной воде фонари.
Так поднялась некогда над рекой, над Бугром моя жизнь. И чуть не половина утекла уже с водой под мостом. Где-то суждено ей закатиться?
— Валентина, не плачь. Приезжай. Я дней через пять вернусь в Стрэдхолл, а потом съездим вместе в Дэвон, это на юге.
— Ань, я теперь не приеду…
— Почему ж теперь-то не приедешь? Теперь и приезжай! Кошку свою отдай Дине Артемовне, пусть пока в библиотеке поживет. Там мышей полно, ты же сама видела. Помнишь, как мы их в банку ловили? Ставили под банку карандаш и клали сыр. Нет, ты помнишь, сколько мышат попадалось?
— Да… И толстые были….
— Оставь, оставь. Дина кормить ее будет вкусно, из буфета.
— Да нет, Ань, не могу я…
— Да почему?
— Ань, я тут подумала… Ну понимаешь… А что если я уеду, а Олег захочет вернуться?
— Ну, если так, и не надо. Сиди жди Олега. Может, он и правда передумает. Ты только не плачь. Я ведь того гляди — и обратно. Через неделю — ну самое большое дней через десять. Ты пока пей тазепам на ночь. А! Нет! Слушай! Иди к психотерапевту! Немедленно! Завтра! И не думай отнекиваться! Знаешь, как помогает!
— Да я уже была…
— Была?! Да что ты! Неужели сама пошла? Вот молодец! Умница! Почему ж ты опять плачешь? Из-за Доллиньки? Ну, понятно. Жалко собачку, конечно, что говорить…. Сколько лет, да и память об Анне Александровне. А к терапевту все-таки сходи. Ну, что тебе стоит — хоть разок. Поможет!
— Ни за что. Меня ведь в первый-то раз Олег заставил, я бы сама не пошла.
— Как Олег?
— А вот так. Олег. Чтобы я перестала звонить ему по телефону. Знаешь, Ань, я ведь звонила. И плакала. А его девка нервничала, что он ко мне вернется. И он меня заманил. Согласился встретиться, посадил в машину и отвез в какую-то квартиру. А там открывает мужик в трусах. Грязный такой, потный, небритый. И Олег говорит: познакомьтесь. Это психотерапевт. А это Валентина. Вы тут поговорите, а я пошел. Ты бы видела этого психотерапевта!
— Да какой это психотерапевт! Сама говорила: Олег скупой. Нанял, наверное, кого подешевле — самозванца, неуча.
— Скупой-то скупой, но если ему надо — деньги тратит ого какие. Это ведь он не для меня — для своего спокойствия. Мужик оказался знаменитый.
— А ты откуда знаешь?
— Я потом сама искала. Чтоб не так мучаться. Я очень мучаюсь, Ань. И нашла — тот же телефон, что на его визитке.
— Ну и как? В смысле — как сеанс?
— А никак. Чушь какую-то мне впаривал. Не нервничайте, говорит. Все проходит. Я попрощалась вежливо и ушла…
