Дочь русского императора вышла замуж за Сергея Оболенского. Они поселились в Лондоне. У Сергея были блестящие друзья в свете, он сколотил неплохое состояние на продаже сельскохозяйственной техники, но их с женой интересы разошлись. Она пела, и серьезно, он же интересовался живописью. — Тут Энн почему-то обеспокоено взглянула на Ричарда. — В конце концов последовал развод, и Оболенский женился на молодой особе из клана миллионеров Асторов. У второй Catherine началась астма — от нервного потрясения, вызванного разводом. Пение пришлось прекратить, не говоря уж о концертах. Нужен был чистый, свежий воздух, желательно морской. Она купила бунгало — скромный дом в Девоне, жила там наездами, но вскоре стала возвращаться все реже. Они с дочерью — моей Catherine — не были обеспечены. Одно время получали раз в квартал чек от кого-то из окружения королевской семьи, потом выплаты прекратились. Оболенский приехал только однажды — в 1938. Моей Catherine было тогда двадцать три. Ее мать скончалась в 1959, перед самым Рождеством. Итак, как видите, Анна, в ваших силах доставить радость одинокой пожилой даме. Справедливости ради надо сказать, что визиты для нее не редкость — многие люди нашего круга находят эту леди настолько приятной, что ценят возможность ее посещать пусть редко, но регулярно. И все же вы — особый случай. Из России никто к ней не приезжал, вы первая. Я счастлива, что могу преподнести ей такой сюрприз.
— Сюрприз? — воскликнула я с ужасом.
— Ну, не совсем, — успокоила Энн. — Я ее предупредила. Без этого нельзя, Анна, как вы могли подумать, что к Catherine можно поехать просто так. Мы обо всем договорились.
Интересно, о чем это они договорились, эти старые женщины? О чем это — обо всем? Нет, тут что-то есть…
— Ну, пора к Мэй. Catherine прислала факс — во всех подробностях описала, как доехать, бедняжка. Мы, старики, понимаем, что на память надеяться не приходится, и слишком волнуемся о мелочах, Анна. Вас, молодых, это раздражает, я знаю. Вот, держите, — и она протянула мне два тонких, полупрозрачных листа, исписанных странным, очень крупным почерком. Казалось, по ним ходила какая-то дикая птица — так угловаты были характерные буквы, так высоко взмывали черты заглавных, а хвосты строчных и дуги скобок опускались так резко и низко, что перечеркивали следующее. Да и сами линии, свободные и сильные, даже несколько залихватские, говорили об энергичной старости и полном здоровье — в них не было ни следа дрожащей склеротической слабости, страха, неуверенности одиночества… — Будете читать Ричарду по дороге. Нас с мужем всегда возил в Девон шофер, так что Ричард там, кажется, и не был. Да, милый? У тебя есть несколько минут — сходи на псарню, передай мое поручение и просто посмотри, как там дела.
И Энн, небрежным жестом приглашая меня следовать за ней, направилась в гостиную, где на диване дремала Мэй, а внизу, на ковре рядом, блестели глянцевые журналы. Энн нажала кнопку звонка. В моем сознании это уже было так тесно сцеплено с едой, как у собаки Павлова. Стэффорд и бордер бросились тормошить спящую и ворошить страницы светской хроники в «Country Life». Энн вышла распорядиться о ланче.
Я подняла один журнал. Фотопортрет занимал целую страницу: милая немолодая девушка, русоволосая, очень просто причесанная, в декольтированном платье цвета ее собственной кожи, держит в неимоверно длинных пальцах, будто выточенных из слоновой кости, букетик мелких желтых примул. На безымянном пальце сверкает бриллиант. Серые глаза под густыми прямыми бровями выражают то же отрешенное, надмирное спокойствие, что золотая маска Тутанхамона. Две еле заметные черточки у краев сомкнутых губ обозначают улыбку.
