Стоило Синъитиро увидеть след крови на крышке, как в нем с новой силой вспыхнули ненависть к Рурико и жалость к несчастному юноше. Как могла Рурико оставаться спокойной, зная, что Аоки Дзюн погиб из-за нее! Как могла она хладнокровно смотреть на эти часы! Синъитиро взял их дрожащими руками и несколько секунд пристально смотрел на Рурико.
– Итак, вы мне вернули часы. Вернули в том виде, в каком я их вам отдал. Но, госпожа… – В голосе его зазвучали угрожающие нотки. – Эти часы я должен снова отдать вам, такова была воля покойного.
Синъитиро опять пристально посмотрел на госпожу Рурико. Она не смутилась, не потеряла самообладания, ни единый мускул не дрогнул в ее лице. Оно только приняло выражение ненависти, ненависти к Синъитиро.
– Ваше дело начинает походить на детскую игру. Вначале вы отдали мне часы, потом взяли их у меня, теперь снова собираетесь отдавать. Не кажется ли вам, что это уже слишком? – Все это Рурико произнесла с какой-то брезгливостью. Ее равнодушие становилось невыносимым.
– В прошлый раз я просил вас передать эти часы их владельцу, а сейчас, поскольку владелица – вы, возвращаю их вам. Вряд ли вы станете отрицать, что именно вы их владелица.
Синъитиро больше не думал ни о вежливости, ни о правилах хорошего тона, он даже забыл, что разговаривает с женщиной. Они были просто врагами. Некоторое время госпожа Рурико молчала, покусывая губы, потом наконец сказала:
– Вы уверены, что не заблуждаетесь? Что часы эти раньше принадлежали мне?
– Абсолютно уверен. У меня были все основания убедиться в этом.
– Вот как?! Ну что же, думайте, что угодно. Я могу оставить эти часы у себя, тем более что однажды вы их уже отдали мне. – Тон ее становился все резче и резче. – Надеюсь, теперь с вашим делом покончено?
Присутствие Синъитиро явно тяготило ее.
Синъитиро это понял, но не отступил.
– Прошу прощения, но я позволю себе отнять у вас еще несколько минут. Аоки Дзюн просил передать владельцу часов еще одну вещь.
Синъитиро сделал паузу. Госпожа Рурико, нахмурившись, напряженно ждала.
Перед смертью Аоки Дзюн не изъявил своей воли Синъитиро, а из отдельных, отрывочных фраз, произнесенных юношей перед смертью, трудно было что-либо понять, зато записи его многое прояснили. Эти записи юноша, можно сказать, завещал Синъитиро, чтобы тот пробудил в госпоже Рурико совесть, если только это возможно, чтобы она поняла, как опасно играть с настоящим, сильным чувством мужчины, что мужчину такая игра может довести до самоубийства.
– Госпожа! Вы, может быть, слышали сказку про лягушек? Когда дети стали швырять в них камнями, лягушки сказали: «Для вас это забава, а для нас – смерть». Примерно то же сказал мне перед смертью Аоки Дзюн. Не думайте, что гибель его случайна. Формально он погиб при автомобильной катастрофе, но фактически это было самоубийство. Катастрофа просто ускорила события. Не усыпляйте свою совесть, вы виновница его гибели. Он погиб, как погибли в пруду лягушки, в которых дети швыряли камнями. Если бы лягушки могли, они ответили бы детям тем же. И вот сейчас я от имени Аоки Дзюна швырну эти часы в вашу совесть, если только она у вас сохранилась. Возможно, я причиню вам боль, но эта боль очистит вашу душу, вы перестанете играть в любовь и хоть этим искупите свою вину перед Аоки Дзюном. Аоки Дзюн не имел семьи и погиб один, но если бы я поддался искушению, жертвами вашей игры стали бы двое: я и моя жена.
Возбуждение сделало Синъитиро красноречивым, и каждое его слово ранило душу госпожи Рурико, которая молча слушала, опустив голову. Решив, что она близка к раскаянию, Синъитиро, растроганный, продолжал:
– Я не питаю к вам никакой вражды, госпожа, и не собираюсь мстить. Наоборот, я даже питаю к вам искреннее уважение за ваш разносторонний ум, за утонченный вкус. Но я глубоко сожалею, что свои блестящие способности вы направляете в дурную сторону. Подумайте над тем, что я сказал, не только ради покойного Аоки Дзюна, но и ради собственного блага.
При этих словах госпожа Рурико подняла голову и ледяным тоном произнесла:
– Простите, что прерываю вас, но дело свое вы мне изложили, а от нравоучений я просила бы меня избавить.
Последняя надежда на раскаяние госпожи Рурико покинула Синъитиро. У нее не только не было совести, но и намека на нее, равно как и женской скромности. Она была настоящим чудовищем, вампиром, жаждущим крови, дьяволом в облике ангела. Взывать к ее совести, пытаться направить ее на путь истины было так же бесполезно, как обучать демона христианской морали.
Некоторое время Синъитиро молча смотрел на госпожу Рурико.
Он хотел было сказать: «Прошу прощения за причиненную вам неприятность, свой долг перед покойным Аоки Дзюном я считаю выполненным» – и выйти из комнаты, но в этот момент вспомнил о брате погибшего. «Да, надо во что бы то ни стало вырвать его из когтей этой страшной женщины, это тоже мой долг».
