– Госпожа! Мне необходимо сказать вам еще несколько слов не в порядке нравоучения или вмешательства в вашу личную жизнь, а чтобы до конца выполнить свой долг перед Аоки Дзюном. Это будет, пожалуй, как бы второй частью его духовного завещания. Вы можете как угодно издеваться над чувствами всех ваших поклонников, всех, кроме одного, – брата покойного Аоки Дзюна. Это я вам просто запрещаю. Надеюсь, у вас самой не хватит жестокости следом за старшим братом столкнуть в пропасть и младшего, хотя, может быть, я ошибаюсь. Еще раз простите за беспокойство.
Рурико побледнела. Синъитиро бросил на нее презрительный взгляд и направился к выходу.
– Ацуми-сан, подождите! – тоном разгневанной королевы остановила его Рурико. – Вы потребовали, чтобы я выслушала вас, и я выполнила ваше требование, теперь я вправе требовать, чтобы вы выслушали меня.
Она гневно сдвинула тонкие брови, сверкнула глазами на Синъитиро и поднялась с места, похожая на рассерженную богиню.
– Напрасно вы так долго говорили о каком-то завещании. Оно не имеет ко мне ни малейшего отношения. Часы я взяла, но это не значит, что я повинна в гибели этого юноши. Так что считайте, что вы мне ничего не говорили, а я ничего не слышала.
Ненависть и раздражение в ее голосе не пугали больше Синъитиро, и он сказал:
– Вам не следовало бы говорить подобных вещей, хотя Аоки Дзюн мертв и не может вам возразить. Надеюсь, вы не станете отрицать, что сегодня среди ваших гостей был капитан Мураками.
– Полагаю, что вам это известно не хуже, чем мне! – равнодушно ответила госпожа Рурико.
– В таком случае ваш долг взять у меня дневник Аоки Дзюна и, если у вас есть хоть остатки совести, набраться духу и прочесть его.
С этими словами Синъитиро вынул из кармана записную книжку и положил ее перед госпожой Рурико.
С таким видом, словно для ее нежных рук это была непосильная тяжесть, госпожа Рурико взяла ее со стола. У нее и впрямь было каменное сердце, если она могла, даже не изменившись в лице, взять записи погубленного ею человека.
– Ах, это записная книжка Аоки-сан! – произнесла госпожа Рурико, спокойно листая ее.
«Посмотрим, что будет дальше, – думал Синъитиро. – Даже такая черствая и наглая, как она, не сможет остаться безразличной к полным ненависти и презрения словам Аоки Дзюна, написанным кровью его сердца. Они исторгнут стон из ее груди, вызовут угрызения совести, ведь она женщина! Гордая и тщеславная, как павлин, она глубоко раскается».
Размышляя так, Синъитиро не отрываясь смотрел то на ее пальцы, листавшие дневник, то на прекрасное, слегка побледневшее лицо. Но вот глаза ее впились в одну из страниц, она покраснела, потом снова побледнела, уголки губ нервно подрагивали. Синъитиро казалось, что вот сейчас она в отчаянии уронит голову на стол и зарыдает, моля у загубленного ею юноши прощения. Он уже представил себе ее крупные, как жемчужины, слезы раскаяния и стыда. Но надежды его не оправдались. Госпожа Рурико быстро оправилась от потрясения, не уронив ни единой слезинки, и молча отодвинула от себя записную книжку.
Подавленный безнадежной черствостью ее сердца, Синъитиро не в силах был вымолвить ни слова. Несколько минут длилось молчание. Синъитиро наконец не выдержал и произнес дрожащим голосом:
– Ну, что вы скажете теперь, прочитав эти записи? – Госпожа Рурико по-прежнему молчала. Синъитиро наступал:
– Неужели вы так ничего и не скажете про дневник, написанный кровью?! Неужели вы не почувствовали укора собственной совести и страха, когда узнали, к чему привела ваша забава?!
Но, несмотря на возбуждение Синъитиро, госпожа Рурико оставалась холодна как лед.
– Госпожа, что значит ваше молчание? – раздраженно воскликнул Синъитиро.
– Кое-что могу вам сказать.
– Говорите же! Я слушаю вас!
– Только нехорошо так говорить о покойном.
– Вы собираетесь оскорбить мертвого! Хотите клеветать на него!
– Его дневник говорит лишь об одном – что он, как и все остальные мужчины, был чересчур самонадеянным и своенравным.
Слова госпожи Рурико ошеломили Синъитиро. Любая женщина на ее месте, какой бы жестокой и бессердечной она ни была, не осмелилась бы так говорить о дневнике погибшего по ее же вине человека, о написанных кровью строках. Придя в себя, Синъитиро почувствовал сильное озлобление. Она – настоящее чудовище, лишенное каких бы то ни было женских качеств.
– Больше я не скажу вам ни слова. Можете издеваться над мужчинами, как вам угодно. Но в один прекрасный день справедливый гнев настоящего мужчины сотрет вас с лица земли! – Синъитиро чуть не затопал ногами от гнева.
Но чем больше он горячился, тем спокойнее становилась госпожа Рурико. Наконец она холодно усмехнулась:
