Разговор их тек, как иссыхающий ручеек, и в то же время не иссыхал — тек и тек. А я был в комнате через стенку от них; меня клонило в сон. Разделся. Лег. Лежал с открытыми глазами и пялился в потолок. Руки ладонями под голову. Ощущение, что ты думаешь думу, хотя ты вовсе не думаешь и только ждешь проблеска, с которым проваливаются в сон. И чуть-чуть светил ночник. И в шаге от меня тихо посапывала Машка.
С кухни послышались негромкие слова:
— Попробуешь, а? — Они уговаривали Аню пойти в секретарши (оказывается, появилась потрясающая вакансия — место секретаря директора!).
Но Аня всегда считала, что это она не умеет — быстро ответить — и что ей деловые скорые вопросы не по зубам. Потому что у нее нет, к примеру, высшего образования. Или потому, что она такая молоденькая и глупенькая. Или почему-то еще. И что-то с ней творилось странное. Она вдруг становилась немой. Лицо застывало. Деревенело. И вся она внутренне напрягалась, — еще бы усилие, еще бы рывок, и она перепрыгнет свой возраст, перемахнет барьер диплома и, возжелав истины, наконец-то все поймет. И ответит на их вопросы.
Если я видел ее в таком состоянии, я готов был на стенку лезть, я говорил: брось, Аня, перестань, не терзайся пустым; я объяснял, что есть зерна, которые растираются в муку только самим временем, — это о вопросах. И что рядом и сплошь в жизни я тоже многого не понимаю. И другой не понимает. И третий. И кто угодно. Но Аня считала, что этим я ее утешаю. Лгу. Обманываю, чтоб ей не было больно. В ее душе, в ее внутреннем устройстве, уже был этот рубчик, неизвестно кем и когда оставленный, — небольшой шрам, который лишь слегка зарубцевался.
И дело не в том, что Машка у нас отставала и не ходила, как ходят дети, и похвастаться нам пока было нечем. И не в том, что на отдых мы ни разу так и не съездили в направлении Крыма. Это гнездилось в ней глубже и появилось значительно раньше, чем появилась Машка и чем появился я. Иногда мне казалось, что, может быть, в детстве ее шпыняли в семье за ненаходчивость. Или клевали день за днем за плохую успеваемость. Или в судороге переходного возраста она была влюблена в умненького студента, который не разглядел ее из-за ее «простоты». Что-то такое было, хотя она уже не помнила. А может, помнила.
— …Тузовкин ушел от жены. В пятьдесят пять лет, а?.. Говорят, пришел — и бух перед женой на коленки. Прости, говорит, но я влюбился. Шапку надел — и в дверь.
— Жизнь большая. Жизнь — она серьезная.
— Да-а-а-а…
— Это была его вторая жена?
— Вторая. Если предыдущую первой считать, то, конечно, вторая.
— Жизнь большая. Жизнь — она серьезная…
Я послушал их самые последние заводские новости, а потом выключил их, как выключают приемник. Зевнул. Повернулся на спину и лежал, глаза в потолок, рассматривая на потолке полоски света, скромные художества нашего ночника с трещиной. Он так и прибыл из магазина — с трещиной, так как Аня, несмотря на азарт и лаборантскую свою закваску, не могла ничего купить без того, чтобы ее при этом не надули. Я думал об этой ее черточке и любил ее за это.
Потом я немного прибавил звук — послышался тот же медлительный, будто бы иссыхающий ручеек, разговор, который не иссыхает и будет течь еще сто лет.
— …Если кто и знает жизнь доподлинно, то это дядя Вениамин. Он как-никак и в профком выбирался, и несчастным был, сидел пять лет («Нет, он шесть сидел, потому что два раза по три»). И рыбак отменный. И директору при случае правду-матку кроет…
Я слушал и не смеялся, потому что их лица цветом как заржавевший лом, жесткие и задубевшие, сковывает и деревенит сейчас то же непосильное напряжение, какое сковывает и деревенит лицо Ани.
Из второго периода я узнал, что актриса Олевтинова любила драгоценности. Собирала камешки. Почти как и я.
«Что тут особенного? — сказал я. — Все женщины любят драгоценности».
«Но она уж очень их любила».
«Покупала, что ли?»
«И покупала. И подарки принимала».
Картинка четвертого периода, то есть нынешнего периода жизни Старохатова, на сегодняшний день была такая:
Коля Оконников —
Женька Бельмастый —
Тихий Инженер —
Лысый Сценарист —
Павлуша Шуриков —?
Фактов было уже немало. Факты накапливались, но ничего не проясняли.
Потому что нужна была примиряющая их мысль. Все мы грешим понемногу, это так. Но ведь
